Новочеркасск.net

ДАР ДОБРОЙ ДУШИ

Выпуск от 16 декабря 2003 | Прокомментируй!

Маленький мальчик на сверкающей никелем новенькой инвалидной коляске выезжает по пандусу из автобуса. Рядом суетится мама. К мальчику подходит женщина и склоняется к нему. Приятная, добрая, светлая женщина пытается заговорить с ребенком в инвалидной коляске. Мальчик плачет. Он людей боится, он их просто редко видит, ведь эта новенькая колясочка появилась у него только пять минут назад. Появилась стараниями той доброй и светлой, словно фея из сказки, женщины. Мальчик плачет. Мама мальчика счастливо смеется.

Нет, это совсем не сказка. И женщина та — не фея. И мальчик самый настоящий. Вот он так и сидит в инвалидном кресле-коляске. А мама, счастливая мама, уже мысленно представляет, как они с сыном будут гулять по улицам, заходить в магазины. Это же чудо что такое, удобная, легкая, приспособленная для больного малыша, инвалидная коляска! Виновницу этого праздника зовут Тамара Валентиновна Казанцева. Она передаёт Ростовской областной организации Всероссийского общества инвалидов специальные коляски для больных детей и пандусы для автобусов. Теперь инвалиды-колясочники смогут, используя эти пандусы, передвигаться по Ростову на городском транспорте. Большое дело, особенно для ребят и молодых инвалидов. Ноги не ходят, а юные души в одиночестве маются, тоскуют. Хочется в кино сходить, в театре побывать, в библиотеке. А для многих вожделенная мечта — получить образование, профессию. Сидя дома, об этом и мечтать нечего. А тут такая возможность!

Тамара Казанцева представляет Межрегиональный благотворительный фонд «Поколение будущего — наша забота». И эта милосердная акция — одна из многих. И не только в Ростове — по всему Южному Федеральному округу.

Ростов-на-Дону, в общем-то, город сравнительно благополучный. Конечно, и здесь помощь нужна многим детям. И в соседнем Аксае, где добрые люди Сорокины принимают в свой семейный детский дом больных, обездоленных сирот. И в Новочеркасске, где ребята, живущие в тамошнем детском доме для инвалидов, показывают чудеса спортивной подготовки. Гонки на колясках, фигурное вождение. Они многое умеют, эти мужественные дети. Но им тоже нужны тепло и забота, внимание и помощь. Такие же подростки в Краснодаре создали художественную «Инва-студию». Ну, как им не помочь? А еще — мамочки в роддомах, дети без родителей или те, у кого только одна мама, которая не может на скромную зарплату баловать своего малыша конфетками да игрушками…

В Ставропольском крае на границе с Чечней есть станица Курская. Туда пешком из соседней республики приходят дети — жертвы войны. В сухих сводках фонда так и написано: «дети, пострадавшие от военных действий на территории Чечни». Теперь в станице Курской устроен детский дом. А у детского дома — шефы — фонд «Поколение будущего — наша забота». В эту заботу веришь, когда видишь счастливые детские лица. Станичным ребятам многого не хватает — мебели, одежды, школьных принадлежностей. Фонд помогает, поддерживает. Но, как говорят, не хлебом единым жив человек. Недавно работники фонда подарили детскому дому музыкальный центр караоке. Музыкой и пением излечиваются души, опаленные войной.

Фонд не имеет собственных средств, поэтому его сотрудники служат своеобразными посредниками между благотворителями и теми, кто нуждается в помощи. Многие программы и акции фонда осуществлены совместно с другими общественными и государственными организациями и структурами, со спонсорами, всегда готовыми прийти на помощь.

Каждый день почтовый ящик фонда наполняется письмами. Пишут со всего Северного Кавказа. И, конечно, многие обращаются сюда со своей бедой. Ребенку-инвалиду Дорошенко надо сделать операцию по восстановлению зрения. Детский садик в г. Тырныаузе, что в Кабардино-Балкарской республике разрушен селевым потоком. Социальному приюту в Нальчике фонд отправляет мебель для 120 детей. Девушка-инвалид хочет после школы поступить на экономический факультет — работники фонда хлопочут, пишут письма в университет, просят обратить внимание на талантливую и целеустремленную девушку.

А ведь каждая акция — это упорный труд, поиски средств для ее проведения, поездки по всему Северному Кавказу, переговоры, договоренности. И везде надо вникнуть в ситуацию, понять, разобраться. И как тяжело, когда невозможно помочь сразу, немедленно. Но каждое письмо, каждый крик о помощи или скромная просьба не остаются без внимания. На столе у помощников Тамары Казанцевой толстая пачка писем. Все они прочитаны, а просьбы, содержащиеся в них, подчеркнуты красным карандашом и не только в тексте, но и в душах этих прекрасных женщин — сотрудниц фонда. Работают сотрудники фонда на общественных началах. В наше коммерционализированное время такая самоотверженность большая редкость. Порывы, да, бывают у многих. Каждый в своей жизни хоть раз помог ближнему, подал милостыню, согрел своим душевным теплом, чем-то поделился. Но сделать такую деятельность своей постоянной работой не просто. Для этого нужно иметь добрую душу, неуспокоенное сердце и чуткую совесть.

Когда видишь, как старается помочь людям Тамара Казанцева, думаешь, что хорошо бы, чтобы все жены государственных мужей занимались благотворительностью. Мужчина всегда видит проблему рационально и так же пытается ее решить. А женщина ближе к другой — душевной, личностной — стороне любой проблемы. Для женского восприятия мало сохранить и поддержать жизнь человека, нужно еще согреть его душу, вернуть ему радость, надежду.

Все-таки не хватает нашей власти мягкой женской руки, участливого вмешательства в людские судьбы. Мир можно нести по-разному. Хорошо, когда нет войны — ни реальной, ни экономической, где все против всех. Но ценнее всего мир в человеческих душах — с него-то все и начинается: радость, счастье, благополучие. Установление такого мира — забота и дар доброй души.

ИСПАНСКАЯ ФАМИЛИЯ РУССКОГО БУКЕРА

Выпуск от 16 декабря 2003 | Прокомментируй!

Четвертого декабря объявили победителя самой престижной в России литературной премии — Букеровской (Сумма ее невелика — примерно столько стоит хорошая инвалидная коляска — но дело не в этом, а в оказанной писателю чести!). Им оказался близкий мне человек — Рубен Гонзалес-Гальего. Написать о нем мне нелегко. Но пришлось, слишком многие задавали вопросы, в том числе и журналисты различных изданий. И я написала.

Первое, что я увидела — забор. Высокий, каменный. И КПП. Новочеркасский дом-интернат для инвалидов и престарелых. Нормальному человеку там делать нечего. Слишком тяжело для зрения, осязания и слуха. Запахи. Знаете, как пахнут карболка, больница, несчастье, старость? А звуки? Шорохи, скрип инвалидных колясок, приглушенная неразборчивая речь паралитиков. Мимо проезжали на колясках, проползали, ковыляли на костылях. Это потом я освоилась, перестала замечать. А тогда, в 1989 году, даже мне, привычной, выросшей в семье, где любимый отец — без обеих ног, стало страшно… Резервация для инвалидов.

Маленькая комнатка. Два человека. Колясочники. Миша. Мышечная дистрофия. Последняя стадия. Это, когда двигаются только два пальца на правой руке. Двигаются, правда, сильно сказано. Чашку Миша поднять не может. .. А это что такое? Худой, страшно худой (вспоминаются виденные когда-то кадры кинохроники концлагерей) мальчик без рубашки. Он явно недоволен. Я вторглась на его территорию и глазею. Я действительно глазею, иначе и не скажешь. Он ловит краткий момент, когда нет спастики, и тело не дергается, не подчиняясь тебе. Выравнивается в коляске, кое-как садится и требует помочь ему надеть рубашку. Ничего себе номер! Но я понимаю, что это проверка на вшивость. Он хочет знать, стоит ли со мной заговаривать. С рубашкой справляемся, причем больше он, чем я. Потом я решаюсь напоить обитателей комнаты чаем. Приноравливаю к чужим губам кружку, а руки дрожат… Ребята не смущаются. Они чувствуют себя уверенно. Особенно этот, со странной в наших местах испанской фамилией — Гонзалес Гальего.

Таково начало моего знакомства, а вернее моей жизни с Рубеном.

Мы разговаривали. Первый разговор длиною в день. Второй… Третий… Я считаю дни и разговоры. На край города, в интернат я приезжала каждый день за каждым новым разговором.

— Что тогда сказал Клетчатому Бегемот?

— А помнишь, как она шла, прижав к груди желтые цветы? Эта деталь тогда так меня поразила.

— А финальное — «Ты свободен. Свободен!»?

— В малиновом плаще с белым подбоем … Понтий Пилат…

Мы разговаривали строчками из «Мастера и Маргариты», пикировались цитатами Пастернака, Мандельштама, Цветаевой, Маяковского, обсуждали работы Карамзина и Ключевского…

Откуда двадцатилетний юноша в инвалидной коляске, запертый в богадельне, мог всё это знать? А английский? Он свободно говорил на нем, да еще и с оксфордским акцентом!

Несоответствие. Оно поражало. Пугало. Вызывало протест. Такой человек не должен, не может жить в интернате!

Что такое интернат, а попросту — богадельня, Рубен написал сам в своей книге «Белое на черном». Там всё правда. Всё, но не вся. Многое, слишком многое осталось за бортом. Почему? Потому что нужно было выжить. Тяжело это, вспоминать такое. Но ему удалось. Рубен смог донести до читателя не только боль, но и счастье, радость жизни. Такой жизни.

Что это было? — часто спрашивают меня любопытные. Это была и есть — ЛЮБОВЬ.

Пожениться нам не дали, в ЗАГСе требовали разрешение директора интерната. Я не привыкла к унижению. Студентка исторического факультета РГУ, участница Всесоюзного совещания молодых писателей и поэтов, я была горда и непримирима. В дом-интернат приехал прокурор города и сказал, что никто не может запретить гражданам СССР вступать в брак. «Пожалуйста, пусть расписываются, но не здесь», — ответил директор дома-интерната. Рубен покинул интернат.

Мы жили у его бывшей учительницы Франчески Константиновны в подвале. Мои родители пришли в ужас от моего поступка. «Мама, — кричала я, — ты же сама вышла замуж за инвалида!». «Да, — отвечала мама, — но наш папа рядом с твоим Рубеном просто Шварценеггер». Папа, кандидат исторических наук, преподаватель вуза, молчал. Он умел молчать выразительно.

Я не одумалась ни через месяц, ни через полгода. Мы поженились и переехали ко мне домой. Мама принесла нам сырую курицу. Папа, только что возглавивший Ростовскую областную организацию Всероссийского общества инвалидов, предложил Рубену работу. Жизнь продолжалась.

Сначала мама — очень робко. Потом врачи — настойчиво и раздраженно. Скептически и предостерегающе — друзья. Мне объясняли, что лучше бы нам не иметь ребенка. Я и Рубен — мы были с этим не согласны. Травма при родах — так было записано в его личном деле. Там вообще было много чего написано. Например, что он был сыном студентов МГУ, приехавших в нашу страну в шестидесятые годы. В деле не было отказа родителей от ребенка, но не было и ничего такого, что могло бы навести на след подлинной рубеновской истории. Я пообещала мужу, что закончу университет, рожу ему ребенка и тогда мы найдем его маму. Почему-то мне хотелось разыскать именно его маму, заглянуть ей в глаза и понять — почему …

1 апреля 1994 года родилась наша дочь — первоапрельская шутка веселых и счастливых родителей — Надежда. Мы жили. Надеялись.

Представители Всемирного института по проблемам инвалидности приехали в Ростов из Калифорнии по приглашению Всероссийского общества инвалидов. Семинары на тему «Независимая жизни инвалидов» были настоящим откровением для россиян с ограниченными возможностями передвижения. А мужество и жизнерадостность наших инвалидов стали откровением для американцев. Рубена и меня пригласили в США на стажировку в составе группы инвалидов со всей России. Мой отец Петр Поваров, только что сам приехавший из зарубежной командировки, сказал: «Поезжайте, посмотрите, как люди живут, учатся, свободно передвигаются по городу. Это — сказка». Выдержав серьезный конкурсный отбор на участие в проекте, мы отправились в США.

Америка — большая деревня. Очень большая и очень благополучная. Чем-то похожа на Россию, такая же общинная, несмотря на культ денег и индивидуализма. Но в Америке есть одно преимущество — там инвалиды легко могут передвигаться по улицам, окончить университет, получить престижную работу. Для Рубена это отличие — определяющее. Стажировка продолжалась 30 дней. Месяц на электрической коляске, месяц свободы, самостоятельности и самоуважения. А потом…Потом мы вернулись в Россию. В аэропорту «Шереметьево» я спускалась по родным бесконечным российским ступенькам с Рубеном на руках.

Америка нас изменила. Почти до сумасшествия.

Ни я, ни Рубен, мы оба, не любим говорить о том, почему развелись. Мы предали друг друга. Но тогда еще никто не думал о предательстве. Мы любили друг друга. Но тогда уже никто не думал о любви. Рубен женился снова. Потом вышла замуж я. Иногда по ночам он звонил мне, я — ему. То, что было нашим, общим все эти годы, просто не могло исчезнуть. Мы остались близкими людьми. Но к нашим отношениям примешалось горькое чувство не то ошибки, не то недосказанности…

Маму Рубена искали всем миром. И нашли. Она жила в Праге. Рубен поехал на встречу с мамой. Провожали его тоже всем миром.

Теперь Рубен живет в Мадриде со своей мамой и сестрой. Аурора Гальего встретилась с сыном, которого считала мертвым. Так ей сказали. Сын умер, а она со свидетельством о смерти вернулась в Европу. В свое время Рубен утащил из своего детдомовского дела свидетельство о рождении. Эти два документа — разные для сына и матери, когда-то разъединили их, а потом помогли встретиться. Именно из свидетельства о рождении Рубен узнал имена своих родителей, которых всю жизнь мечтал разыскать.

В день получения Букеровской премии Рубен позвонил нам — мне и Наде. Позвонил из Мадрида, ведь в России и теперь инвалиду на коляске ЖИТЬ невозможно. Возможно только существовать. И еще — такова Россия! — возможно получить Букера. Русский Букер теперь носит испанскую фамилию.

Екатерина Гонзалес-Гальего.

РУБЕН ДАВИД ГОНЗАЛЕС ГАЛЬЕГО

БЕЛОЕ НА ЧЕРНОМ

О СИЛЕ И ДОБРОТЕ

Меня иногда спрашивают, было ли то, о чем я пишу, на самом деле? Реальны ли герои моих рассказов?

Отвечаю: было, реальны; более чем реальны. Конечно, герои мои — собирательные образы бесконечного калейдоскопа моих бесконечных детских домов. Но то, о чем пишу, — правда.

Единственной особенностью моего творчества, расходящегося, а порой и противоречащего жизненной подлинности, является авторский взгляд, несколько, может быть, сентиментальный, иногда срывающийся на пафос. Я умышленно избегаю писать о плохом.

Уверен, что чернухой жизнь и литература переполнены уже слишком. Так случилось, что мне пришлось увидеть слишком много человеческой жестокости и злобы. Описывать мерзость человеческого падения и животного скотства — множить и без того бесконечную цепь взаимосвязанных зарядов зла. Не хочу. Я пишу о добре, победе, радости и любви.

Я пишу о силе. Силе духовной и физической. Силе, которая есть в каждом из нас. Силе, пробивающей все барьеры и побеждающей. Каждый мой рассказ — рассказ о победе. Даже мальчик из немного грустного рассказа «Котлета» побеждает. Побеждает два раза. Первый, когда из беспорядочного хлама ненужных знаний он, за неимением ножа, находит три единственных слова, действующих на оппонента. Второй, когда решает есть котлеты, то есть жить.

Побеждают и те, для кого единственным победным исходом становится добровольный уход из жизни. Боевой офицер, погибающий перед лицом превосходящих сил противника, умирающий по Уставу, — победитель. Я уважаю таких людей. Но все равно, главное в этом человеке — мягкие игрушки. Уверен, что всю жизнь шить мишек и зайчиков гораздо труднее, чем один раз перепилить себе горло. Убежден, детская радость от новой игрушки стоит на общечеловеческих весах гораздо больше, чем любая военная победа.

Это книга о моем детстве. Жестоком, страшном, но все-таки детстве. Чтобы сохранить в себе любовь к миру, вырасти и повзрослеть, ребенку надо совсем немного: кусок сала, бутерброд с колбасой, горсть фиников, синее небо, пару книг и теплое человеческое слово. Этого достаточно, этого более чем достаточно.

Герои этой книги — сильные, очень сильные люди. Человеку очень часто надо быть сильным. И добрым. Позволить себе быть добрым может не каждый, не каждый способен перешагнуть барьер всеобщего непонимания. Слишком часто доброту принимают за слабость. Это грустно. Быть человеком трудно, очень трудно, но вполне возможно. Для этого не обязательно становиться на задние лапы. Совсем необязательно. Я в это верю.

ГЕРОЙ

Я — герой. Быть героем легко. Если у тебя нет рук или ног — ты герой или покойник. Если у тебя нет родителей — надейся на свои руки и ноги. И будь «героем. Если у тебя нет ни рук, ни ног, а ты к тому же ухитрился появиться на свет сиротой, — все. Ты обречен быть героем до конца своих дней. Или сдохнуть. Я герой. У меня просто нет другого выхода.

* * *

Я — маленький мальчик. Ночь. Зима. Мне надо в туалет. Звать нянечку бесполезно.

Выход один — ползти в туалет.

Для начала нужно слезть с кровати. Способ есть, я его сам придумал. Просто подползаю к краю кровати и переворачиваюсь на спину, опрокидывая свое тело на пол. Удар. Боль.

Подползаю к двери в коридор, толкаю ее головой и выползаю наружу из относительно теплой комнаты в холод и темноту.

Ночью все окна в коридоре открыты. Холодно, очень холодно. Я — голый.

Ползти далеко. Когда ползу мимо комнаты, где спят нянечки, пытаюсь позвать на помощь, стучу головой в их дверь. Никто не отзывается. Кричу. Никого. Может быть, я тихо кричу.

Пока добираюсь до туалета, замерзаю окончательно.

В туалете окна открыты, на подоконнике снег.

Добираюсь до горшка. Отдыхаю. Мне обязательно надо отдохнуть перед тем, как ползти назад. Пока отдыхаю, моча в горшке покрывается ледяной коркой.

Ползу обратно. Стаскиваю зубами одеяло со своей кровати, кое-как заворачиваюсь в него и пытаюсь заснуть.

А наутро меня оденут, отвезут в школу. На уроке истории я бодро расскажу об ужасах фашистских концлагерей. Получу пятерку. У меня всегда пятерки по истории. У меня пятерки по всем предметам. Я — герой.

ПАЦАНЫ

В палате нас было десять человек. Вернее — девять. Вовочку мы не считали. Вовочка не говорил. Он не мог ничего, только кушал и какал. Просыпались мы часто от его крика. Он, как всегда, хотел есть. Есть он мог много, сколько дадут. Давали как всем, но ему не хватало, и он кричал. Двенадцатилетний младенец.

Еще были я и Василек. Васильку было на вид лет двадцать. У него были парализованы ноги. Здоров он был как бык. Вернее, как многие умственно отсталые люди. Как-то раз он ухватил за ногу дразнившую его нянечку, — она не смогла вырваться, и на ноге у нее еще долго не заживал синяк. Нянечки дразнили его, безобидного бугая, шлепали по спине походя или говорили что-нибудь сальное, а он потом шумно дрочил всю ночь, давая повод для новых шуточек. Впрочем, относились они к нему хорошо, двойную порцию накладывали всегда.

Я — девятилетний мальчик. Представьте себе парализованного человечка. Он лежит локтями на полу и раскачивается из стороны в сторону. Он что-то делает, но вы еще не понимаете что. Он ползет. Ползал я быстро, за полчаса мог проползти метров триста, если бы не уставал. Но через каждые десять-пятнадцать метров приходилось отдыхать. Но я мог ползать! Ползать в палате могли только я и Василек — это и отличало нас от остальных.

Их было семеро. Всех имен не помню. Да и не полагалось мне знать их имена. Только Сашка Поддубный мог сидеть, и по утрам нянечки сажали его на пол перед низеньким столиком. Остальные лежали на кроватях круглые сутки. Их называли «пацаны». Уважение к ним в детдоме было абсолютное, даже пахан детдома приходил к ним советоваться. Только у нас в комнате стоял телевизор, и мы могли смотреть его, когда захотим.

Я в эту палату попал случайно. Когда меня привезли, как раз один пацан умер. Это была несчастливая койка номер три. До меня на ней спали трое, и все умерли. Никто не хотел ее занимать, а я был новенький. Потом меня хотели перевести в другую палату, но Сашка Поддубный попросил, и меня оставили. Это отдельная история.

* * *

Как-то Сашка захотел в туалет, а Василька не было в комнате.

У меня был выбор: ползти за нянечкой или попробовать помочь ему самостоятельно. Я взял резинку его шаровар в зубы, оттянул, пододвинул горшок, и он пописал.

Теперь, по негласному закону детдома, я мог тоже его попросить о чем-нибудь. Набравшись наглости, я попросил его дать почитать одну из его книг. Книг у него было много. Он постоянно что-то читал или переводил с немецкого.

— Возьми «Три мушкетера».

— «Три мушкетера» я уже читал, и она детская, дай «Солярис».

— Ты ничего в ней не поймешь.

— Пойму.

— Ты упрямый, это хорошо. Возьми «Солярис», потом расскажешь, что понял.

Я прочел «Солярис» за воскресенье. Когда Саша спросил меня, что я понял из книги, я ответил: главному герою незачем было лететь, ведь с женщиной надо было разбираться раньше и на Земле. Саша сказал, что я еще маленький и ничего не понимаю. Но книги с тех пор стал мне давать. В общем, мне повезло. Пацаны относились ко мне хорошо.

К нам пришли шефы. Шефами у нас были студенты из пединститута.

Нас собрали в актовом зале, шефы попели нам песенки и ушли. Вернее, ушли не все. По плану шефской помощи, студенты должны были проводить с нами какие-то мероприятия, помогать делать уроки и так далее. Но большинство смотрели на нас как на прокаженных. Это выражение «как на прокаженных» я вычитал потом, и оно мне очень понравилось. А как еще можно передать выпученные глаза и плохо скрываемое отвращение?

Но некоторые приходили. Как ни странно, это были студентки, звезд с неба не хватавшие. Природная доброта и жалость, а может быть, любопытство, приводили их к нам снова и снова.

Одна такая девочка зашла и к нам.

— Мальчики, вам чем-нибудь помочь?

— Чифир будешь пить?

-Что?

— Чай крепкий.

— Буду.

— Тогда достань у меня из-под матраца кипятильник, банку из тумбочки, сходи за водой и заряди все это под кроватью.

Это говорил Вовка Москва. Кличка такая у него была: «Москва». Почему — не знаю.

Эта студентка была у нас несколько раз, пацаны угощали ее шоколадными конфетами, травили анекдоты. С ней было хорошо и весело.

Как-то раз она задержалась у нас, и ей было пора идти. Отпускать ее никому, конечно, не хотелось.

— Мальчики, ну мне надо еще физику

делать и математику, а списать сразу не дадут.

— Ты на каком курсе?

— На втором.

— Учебник с собой?

— В сумке.

— Доставай, читай задание.

А это говорил Генка с угловой койки. Достала, села читать,

— Но я тут ничего не понимаю.

— Я тоже. Я только год вышку учу. Читай вслух.

— А формулы?

— И формулы читай.

Она читала свой учебник, мы радовались, что она еще не уходит, и не сомневались, что Генка решит все ее задачи.

Она читала долго, а потом Генка велел ей сесть за стол и писать.

— Но ты же не видишь, что я пишу!

— Но ты видишь?

— Вижу.

— Ну и пиши.

Он продиктовал ей решения всех ее задач и замолчал.

— А можно я с ответом сверю? Тут у меня ответы выписаны.

— Сверяй.

— Все сошлось! Но как ты это? Не глядя в тетрадку. Ты ведь такой маленький!

Генка весил килограмм десять. Кроме того, что он не мог ходить, у него что-то еще было с щитовидкой, он не рос. Обычно его накрывали до подбородка одеялом, и из-под одеяла выглядывало личико восьмилетнего мальчика. Впрочем, это было и к лучшему. Его иногда выносили на улицу. Мы с Васильком могли выползать на асфальт сами, а остальные улицы не видели.

— Мне восемнадцать. Я такой же маленький, как и ты.

— Ой, мальчики (она называла их «мальчики», больше их так никто не называл). А я думала, вы еще в школе учитесь.

— Официально учимся. Второгодники. А некоторые по два года в одном классе сидели. Это просто у нас директор детдома добрый. Не хочет нас в дом престарелых отвозить. Там за нами ухаживать будет некому, и мы умрем.

— А чего же вы в институт не поступите? Вы же там отличниками были бы.

— В институт только ходячих берут.

Она быстро-быстро засобиралась и ушла.

Я выполз в коридор. Шел дождь, и я хотел поползти к выходу.

Было прохладно — поздняя осень или ранняя весна. Входные двери не закрывали, и я любил подползать к самому выходу, смотреть на дождь. Редкие капли дождя попадали внутрь, падали на меня. Было хорошо и грустно.

Но в тот раз мое место у двери было занято. Тяжело опираясь на косяк, стояла та самая студентка и жадно, взатяг, курила. И плакала. Я не помню, в чем она была одета. Помню только туфли на каблуках. Она была очень красивая. Мне показалось, что такой красивой девушки я никогда больше не увижу. Она курила и плакала. Потом докурила и пошла под дождь. Без плаща и зонтика.

Больше она к нам не приходила.

Приехала комиссия из Москвы. Директору влепили выговор, всех пацанов отвезли в дом престарелых. Их воспитатель пришла в наш класс: «Теперь я буду у вас работать до самого выпуска». Я пошел в пятый класс, начальная группа закончилась, и теперь нам полагался «свой» классный руководитель и «своя» воспитательница.

Через месяц после того, как пацанов отвезли в дом престарелых, она поехала навестить «своих» подопечных. Приехала и рассказала все нам.

Из восьми человек выжил один Генка. Дом престарелых состоял из отдельных помещений барачного типа. Престарелые и инвалиды были рассортированы по степени инвалидности. «Наши» лежали в отдельном бараке с доходягами. Вдоль стен тянулись ряды кроватей, с которых стекала моча. К ним никто не подходил. Воспитательница привезла им компот-ассорти в больших банках. Про Генку она сказала: «Злой какой-то. А компот заберите, все равно ходячие съедят».

Я спросил ее, что будет со мной, когда я вырасту. Меня тоже отвезут в дом престарелых, и я умру?

— Конечно.

— Но мне тогда будет пятнадцать, я не хочу умирать так рано. Выходит, все зря?

Зачем же тогда учиться?

— Ничего не зря. Учиться вы должны потому, что вас кормят бесплатно. И вообще, ты уроки выучил?

С тех пор я очень изменился. По малейшему поводу у меня наворачивались слезы, и я плакал. Не помогали ни уговоры, ни угрозы. Я кричал в голос.

Мне вызвали врача. Пришел молоденький парнишка, присел ко мне на пол, улыбнулся и что-то спросил. Я улыбнулся ему в ответ. Я не хотел с ним разговаривать. Но пришлось.

— Почему ты часто плачешь?

— Я не часто плачу.

— Почему ты плакал вчера?

— Я полз, ударился головой и заплакал.

— Я тебе не верю. Мне все рассказала твоя воспитательница. Ты все время плачешь.

Это ненормально. Почему ты не хочешь со мной говорить?

— Потому что вы психиатр. Они все такие добрые сначала, а потом забирают в больницу. А в больнице колют уколы и дают такие таблетки, чтобы ты стал как Василек.

— Кто тебе сказал эту ерунду? Никто тебя не заберет. Кто такой Василек?

— Про больницу мне Вовка Москва рас-

сказал.

— И где сейчас этот твой Вовка?

— Умер. Они все умерли. Они были добрые и умные. А Сашка Поддубный давал мне свои книжки читать. Теперь их нет, а Василек живой. Его в другой интернат отвезли, хороший, потому что он ползать может и сам в туалет ходить.

— Кто тебе рассказал, что они все умерли?

— Воспитательница. А еще она мне сказала, что меня тоже отвезут, когда мне будет пятнадцать. Сейчас мне десять.

Улыбающаяся воспитательница недоуменно смотрит на врача и говорит: «Ну и что? Что тут такого? Я это всему классу рассказывала». Врач закурил. Я впервые видел, как взрослый человек курит прямо в палате. Он мне почему-то нравился.

— Ты меня боишься?

— Да.

Он был совсем не злой. Докурил, посмотрел на меня и ушел.

А Генка умер очень скоро.

САША

Мы знакомы лет с пяти. Он обижал меня. Потом мы подружились. Его мама часто угощала меня конфетами, а один раз подарила заводную игрушку. Властная, сильная и очень добрая женщина, она воспитала хорошего сына. Совсем недавно — лет пять назад — я узнал, что она хотела усыновить меня. Ей не дали. Когда я, уже взрослый человек, спросил ее, зачем, она все поняла и просто ответила:

— Саше было бы не так скучно. Вы бы играли вместе. Ты бы в институт поступил, ты же умный, не то что мой оболтус. Я бы из тебя профессора сделала.

Я смотрел в глаза этой умной русской женщине и верил, что, если бы ей разрешили, она бы пробила все стены, прошла все испытания, носила бы меня на руках на лекции, но сделала бы из того черноглазого испанского мальчика профессора математики. Не врач и не педагог, она разглядела в глазах пятилетнего мальчика то, что многочисленные медицинские комиссии будут безуспешно пытаться распознать. Я знаю, что она не стала бы читать мои диагнозы об «остаточной деятельности мозга» или «дебильности». Она видела мои глаза.

Но писать я буду о Саше, ее сыне. О мальчике, у которого была мама.

* * *

Я плохо помню то далекое детство, когда мы были малышами. По-настоящему я узнал Сашу, когда судьба свела нас в очередном из моих детдомов.

Он полз по коридору и пел:

…Выходят на арену силачи

И цепи рвут движением плеча.

Саша сильно отличался от нас. Его мама, большой начальник в торговой системе, воспитывала его просто. Она брала его с собой на работу и показывала ему действительную сторону жизни. Он знал все про счета, накладные, как распределяется дефицит и почему нам на завтрак дали мало каши.

Он полз по коридору и пел. Голос у него был громкий, слышно было далеко. Громко здоровался с идущими навстречу нянечками или учителями. Он называл их «персонал».

Его поздно отдали в школу, мама потратила много времени и сил, чтобы попытаться его вылечить. Как и все мамы, она хотела видеть своего сына здоровым и счастливым. Так что он был гораздо старше своих одноклассников.

Меня коробила его манера громко петь. Мне не нравилось, как он разговаривал с нянечками. Очень часто он говорил им «ты». «Ты, Маня, не жилься, побольше каши клади. И пацану подложи. Ты думаешь, если у него родителей нет и заступиться за него некому, так его вообще кормить не надо?». Я еще не понимал тогда, что за нарочитой грубостью он прятал свое смущение. Я считал нянечек полубогами, а он в ответ на матерную брань или хамство мог ответить тем же.

Ничего я тогда не понимал.

* * *

Сашу обвинили в том, что он курит. Деньги у него были всегда, и он мог бы покупать даже дорогие сигареты. Но он не курил. Не курил принципиально.

В тот день он предварительно запасся сигаретами, подполз к учительской и закурил. Курил он серьезно, глубоко затягиваясь. Учителя подходили к учительской, смотрели на наглеца, но ничего не предпринимали. Дым от сигарет заполнил коридор и уже перетекал в учительскую. Наконец дождались директора школы.

У нас был хороший директор.

Он присел перед Сашей на корточки.

— Потуши сигарету.

Саша загасил окурок.

— Наконец-то. Я уж думал, придется все выкурить.

— Что ты куришь?

— «Космос». Гадость, конечно, но все-таки с фильтром.

— Почему ты курил возле учительской?

— Вас ждал.

— Зачем? Ты же знаешь, что курить вредно. Даже сигареты с фильтром.

— Я не курю. Что я, дурак, травить себя да еще за это деньги платить? Просто меня обвинили в том, что я курю. Мне все равно, но воспитательница уверена, что я ее обманываю. Если я решу курить, я буду курить открыто. Мое здоровье — мое личное дело. Но подозревать меня в обмане я не позволю.

Если она так хочет, чтобы я курил, я буду курить прямо перед ней.

— То есть тебя оскорбили недоверием, и ты решил протестовать прямо здесь?

— Да.

— Хорошо, я поговорю с ней. У тебя еще остались сигареты?

— Две с половиной пачки.

— Ты отдашь их мне?

— Вообще-то это дорогие сигареты.

Директор улыбается, лезет в карман за деньгами. Он забирает сигареты, дает Саше деньги и проходит в учительскую.

В этом детдоме был очень хороший директор.

У нас работали очень хорошие учителя. Люди, увлеченные своей профессией. Конечно, учителям было намного легче, чем нянечкам. Им не приходилось ухаживать за нами. Мнение учителя по сравнению с мнением нянечки для меня ничего не значило. Но все равно, учителя оставались взрослыми людьми, нужными обществу, а я — бесполезным куском мяса. Саша так не считал.

Однажды к нам в класс пришла новая учительница русского языка. Случайные люди при работе с нами быстро отсеивались, не помогало ничего, даже существенные надбавки к зарплате «за вредность». Эта же пришла «подменной», то есть временно замещала заболевшую учительницу.

Диктант. Все ученики сидят за партами. Саша лежит на полу. Опираясь на больную руку, здоровой он старательно выводит крупные некрасивые буквы. Его тело выворачивают судороги, но он честно старается.

— Извините, вы не могли бы диктовать помедленнее?

— Я диктую со скоростью, предусмотренной программой шестого класса средней школы.

Саша улыбается.

— Понимаете, если бы у меня еще и руки были, как у ученика шестого класса средней школы, я бы вас не беспокоил.

— В таком случае тебе следовало бы учиться во вспомогательной школе.

Саша не обижается. Он откладывает ручку и лезет в портфель за книгой.

— Что ты собираешься делать?

— Читать. Писать я не успеваю, а мешать другим делать задание запрещено.

— Прекрати немедленно.

— Вы будете диктовать медленнее?

Ее терпение лопается. Этот мальчишка просто хам. Он мог бы просто еще раз попросить, в его положении выбирать не приходится. Он должен быть наказан. Она что-то долго пишет в классном журнале.

— Я вызову твоих родителей.

— Из Ленинграда? Мама не поедет. В крайнем случае, позвонит директору детдома.

— Хорошо. Тогда я не допущу тебя к самоподготовке, и завтра ты получишь двойки по всем предметам.

В этот день ей выпадает вечернее дежурство.

Учительница идет за нянечками. Три здоровые тетки сажают Сашу в инвалидное кресло и пытаются отвезти в спальный корпус.

— Что же вы сама не везете? Надорваться боитесь?

И уже нянечкам:

— Ладно, девочки, вы люди подневольные, поехали.

Он вцепляется своей здоровой рукой в колесо коляски. Его тело выгибают судороги, ему очень больно, но отцепить его руку от спиц коляски практически невозможно. Нянечкам приходится тащить коляску с намертво закрепленным колесом. Они в голос ругают учительницу, но тянут коляску, незлобиво матеря Сашу.

А Саша поет. Он поет про русский корабль, не сдавшийся перед превосходящими силами противника: «Врагу не сдается наш гордый «Варяг». Пощады никто не желает».

Его привозят в спальный корпус, выгружают на пол. Учительница рада. Назавтра «двойки» Саше обеспечены.

Вечером, когда дети поели и сотрудники детдома садятся ужинать, Саша выползает во двор и ползет в школу.

Зима. Снег. Вечер. До школы недалеко — метров триста. Здоровой рукой он загребает под себя снег и осторожно переставляет больную руку. Хуже всего то, что снега намело совсем немного, и его больная рука все время скользит по обледенелому асфальту, быстро ползти не получается.

Одет он, как и все мы, неходячие. На нем трико и рубашка. Рубашка расстегнута. Расстегнута она не для форсу — просто рубашка все время сползает на одно плечо, и пуговицы отваливаются.

Он заползает в здание школы, затем в свой класс и читает учебники на завтра.

Нянечки обнаруживают пропажу ребенка, идут по следу, зовут учительницу.

— Иди сама с ним разбирайся.

Она заходит в класс, смотрит на Сашу.

— Что ты тут делаешь?

— Реализую свое конституционное право, готовлю уроки.

— Но зачем ты полз по снегу?

— У меня не было другого выхода. Я должен был доказать вам, что меня невозможно победить грубой силой. Да, и распорядитесь насчет транспорта, назад я не поползу.

Учительница выбегает. Нам рассказывают потом, что у нее случилась истерика, она долго плакала, но мы не верим. Мы не верим, что учителя способны плакать из-за такой мелочи.

* * *

Через несколько лет я приезжаю к Саше в гости.

— Мама, неси водку, мы с Рубеном немного выпьем.

— Но ты же даже на Новый год не пил.

— Новый год каждый год бывает, а Рубена я шесть лет не видел.

Мы пьем водку, разговариваем, и я задаю ему самый главный вопрос:

— Саша, ты рад, что в твоей жизни был детдом?

— Нет. После детдома я стал другим человеком. Лучше бы его не было.

— Но в детдоме у тебя друзья были, ты со мной познакомился.

Саша думает.

— Ты извини, Рубен. Ты хороший парень, мой друг, я рад, что с тобой познакомился.

Но лучше бы детдома не было.

КАК НАДУЛИ МАЯКОВСКОГО

Выпуск от 16 декабря 2003 | Прокомментируй!

27 ноября в Первой химической НПИ выступал талантливейший поэт советской эпохи — В.В.Маяковский. Еще в детстве я, как, быть может, и вы, встречался с такими строками поэта:

Ворвались.

На ковры!

Под раззолоченный кров!

Каждой лестницы

каждый выступ

брали,

перешагивая

через юнкеров.

Помните? Взятие Зимнего поэтом ХОРОШО изображено в поэме одноименного названия. Однако еще в те времена, когда поэму «Хорошо!» изучали во всех школах, совершенно официально печаталась и другая информация, доступная всем. Выдержки из сообщений зарубежных журналистов, напечатанные некогда в СССР и вкрапленные мною в лаконичный фактический материал, и предлагаются Вашему вниманию. Итак, хроника Революции…

25 октября, в 1 ч.25 мин. занят Главный почтамт; в 2 ч. занят Николаевский вокзал; в 3 ч. 30 мин. крейсер «Аврора» стал на якорь у Николаевского моста, неподалеку от Зимнего дворца; в это же время начата переброска из Гельсингфорса в столицу восьми тысяч вооруженных матросов; в 6 ч. заняты главная контора Государственного банка и редакции центральных газет; в 7 ч. занята телефонная станция, отключены аппараты штаба и правительства; в 8 ч. из Гельсингфорса в Петроград уходит последний эшелон с матросами; в это же время занят Варшавский вокзал; в 10 ч. Военно-революционный комитет принимает обращение «К гражданам России!». Тогда же — в 10 ч. Керенский отбывает из Петрограда «для встречи войск, верных Временному правительству»; в 12 ч. окружен и в 13 ч. взят Мариинский дворец, где находился Временный совет Российской Республики; в 14 ч. 35 мин. в Актовом зале Смольного института открылось экстренное заседание Петроградского совета. На заседании выступил Ленин, объявивший о совершившейся рабочей и крестьянской революции; в 15 ч. Петропавловская крепость закончила подготовку к бою; в 18 ч. захвачен Петроградский штаб; в 22 ч. 40 мин. в Смольном институте открылся II Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов. В 3 часа 10 минут, уже 26 октября, делегатам съезда зачитана телеграмма представителя Военно-революционного комитета Овсеенко, извещающая, что члены последнего кабинета министров отправлены в Петропавловскую крепость, юнкера и офицеры разоружены, комендантом Зимнего дворца назначен Чудновский.

Так об этом говорит история скупым языком фактов и цифр. А вот что об этих событиях писали журналисты, причем, по нынешним понятиям, достаточно независимые:

«… Было четверть третьего, когда мы вошли под свод огромной красной арки и стали внимательно вглядываться в лежащую перед нами широкую площадь. На мгновение воцарилась тишина; затем ее оборвали три ружейных выстрела. Мы стояли в безмолвии, ожидая ответного залпа; но единственным звуком был хруст разбитого стекла под ногами, устилавшего, словно ковер, булыжную мостовую. Окна Зимнего дворца были выбиты.

Неожиданно из темноты показался матрос.

— Все кончено! — сказал он. — Они сдались!».

«Вереница матросов-победителей непрерывным потоком вливалась во дворец и выливалась обратно. Казалось, жажда сувениров и трофеев завладела ими. Какой-то матрос спускался по лестнице, неся вешалку для пальто, другой — подушку от софы. В руках третьего была свеча. Комиссар остановил их у выхода.

— Нет, товарищи! — говорил он, протягивая руку. — Пожалуйста, ничего не выносите отсюда.

Он обращался к ним в спокойной, рассудительной манере, словно перед ним были дети. И как дети они расставались со своей добычей. Солдат с одеялом пробовал протестовать.

— Я замерз, — говорил он.

— Не имеет значения, товарищ. Если возьмете, про нас скажут, что мы пришли сюда грабить. А мы пришли не для грабежа, мы пришли делать революцию».

Бесси Битти, американская журналистка. 25-26 октября 1917 г.

Вот другое, не менее авторитетное свидетельство.

«Мы присоединились к первым рядам.

Подобно черной реке, заливающей всю улицу, без песен и криков прокатились мы под красной аркой. Человек, шедший передо мной, тихо сказал: «Ох, смотрите, товарищи, не верьте им! Они наверняка начнут стрелять…». Выйдя на площадь, мы побежали, низко нагибаясь и прижимаясь друг к другу. Так бежали мы, пока не наткнулись на пьедестал Александровской колонны».

«Простояв здесь несколько минут, отряд, насчитывающий несколько сот человек, ободрился и вдруг без всякого приказания снова кинулся вперед… Мы вскарабкались на баррикады, сложенные из дров, и, спрыгнув вниз, разразились восторженными криками: под нашими ногами оказались груды винтовок, брошенных юнкерами. Двери подъездов по обе стороны главных ворот были распахнуты настежь. Оттуда лился свет, но из огромного здания не доносилось ни звука».

«… Хотя никаких насилий произведено не было, юнкера казались очень испуганными. Их карманы тоже были полны награбленных вещей. Комитет тщательно записал все эти вещи и отправил их в соседнюю комнату… Юнкеров обезоружили. «Ну что, будете еще подымать оружие против народа?» — спрашивали громкие голоса. — «Нет!» — отвечали юнкера один за другим. После этого их отпустили на свободу».

Джон Рид, американский журналист. 25-26 октября 1917 г.

Ну, а дальше что? Может, про трупы юнкеров все-таки не выдумка?

А дальше в ту ночь было вот что: в 5 ч. съездом было утверждено обращение «Рабочим, солдатам и крестьянам!», провозглашающее переход всей власти в руки Советов. Потом, вечером, в 21 час открылось второе заседание съезда. С докладами по двум основным вопросам — о мире и о земле выступил Ленин. За час до полуночи принят декрет о мире. Через три часа, уже 27 октября, принят декрет о земле, отменивший частную собственность на землю. Съезд сформировал рабоче-крестьянское правительство — Совет народных Комиссаров. Председателем Совнаркома стал Ленин. Съезд избрал новый Центральный исполнительный комитет. В шестом часу утра II Всероссийский съезд Советов завершил свою работу. Советы превратились в систему органов государственной власти. Заметим, превратились без единого выстрела.

Семь месяцев эта власть продержалась без смертной казни. Законы, которые были приняты в Советской России, поразили мир своей гуманностью и демократизмом: В.И.Ленина (об сегодня этом мало кто знает) представили кандидатом на получение Нобелевской премии мира в 1918 году. Но началась гражданская война.

Через семьдесят шесть лет Советская власть, установившаяся в Северной столице без единого выстрела, будет расстреляна в Москве из танков. Но вернемся в начало века.

На следующий день, 28 октября, Военно-революционным комитетом выделены коменданты для охраны культурных ценностей; в этот же день генерал Краснов по приказу Керенского занимает Царское село; на другой день, 29 октября, создан продовольственный отдел Военно-революционного комитета. В этот же день в Петрограде началось восстание юнкеров, которых во время штурма Зимнего дворца отпустили под честное слово.

Ну, вот мы и встретились с упомянутыми юнкерами! Наверное, это о них кто-то рассказал Маяковскому. Может быть… Однако трехчасовой бой был только с Владимирским юнкерским училищем — там юнкера убили двух советских парламентеров. Остальные училища сдались без боя.

На следующий день, 30 октября, войска Краснова выбиты из Царского села. Еще через день — 31 октября — Керенский объявляет о приостановке военных действий против повстанцев. Арестован генерал Краснов. Много позже генерал приедет в Новочеркасск, где со своими казаками встретит фашистов хлебом-солью. Другие казаки будут сражаться в Пятом Гвардейском Донском казачьем кавалерийском корпусе. А потом Краснов, как и Колчак, но много позже, во второй — и в последний — раз попадет в руки Красной Армии. Но это уже совсем другая история.

А о юнкерах — все. Когда и кто в Зимнем перешагивал через них — остается загадкой и по сей день. А может, этого и не было?

Обманщики во все времена встречаются и среди журналистской братии. Причем профессиональные. Об таких случаях пишет нам тот же Джон Рид:

«… Но гораздо серьезнее были рассказы о большевистских насилиях и жестокостях… Очень характерен случай с князем Тумановым, чей труп, как утверждали многие газеты, был выловлен в Мойке. Через несколько часов это сообщение было опровергнуто семейством самого князя… Тогда было напечатано, что утопленник не князь Туманов, а генерал Денисов. Но генерал тоже оказался жив и здоров».

Вот так и великого поэта надули. Кто-то, видимо, приукрасил картину взятия Зимнего дворца и, рассказывая доверчивому Маяковскому об этом, просто сгустил краски. Событие, безусловно, великое, но как же так скромно — не «перешагивая через юнкеров»?.. Непоэтично, что ли… Однако не будем судить строго, я лично Владимира Владимировича очень люблю, а поэт… он ведь не журналист. Простим ему и помянем его добрым словом.

ЗАЧЕМ ЗДЕСЬ ВОЗНИКЛИ БЕТОННЫЕ ПЛИТЫ? Камни родного города

Выпуск от 16 декабря 2003 | Прокомментируй!

В последнее время, и особенно к юбилею М.И. Платова, очень много сделано в нашем городе по его благоустройству, ремонту дорог и фасадов зданий, прилегающих территорий. Значительно улучшилось санитарное состояние улиц, проспектов, площадей; началось и продолжается благоустройство окраинных улиц и переулков, отдаленных от центра города районов. Установлены два памятника: один — де Воллану (архитектору и проектировщику г. Новочеркасска) и конная статуя М.И. Платову, а также капитально отремонтирована и оборудована цветной светоиллюминацией триумфальная арка на спуске Герцена.

Честь и хвала людям, занимающимся всеми этими вопросами, начиная от простого мастера чистоты (дворника) и кончая руководством во главе с мэром А.П. Волковым.

А уж какая гордость нас, новочеркасцев, берет, когда мы видим восторженные взгляды и эмоциональные отклики гостей нашего города при осмотре памятников М.И. Платову, светящейся триумфальной арки и других культурных и исторических объектов — памятника Ермаку, Вознесенского собора!

И опять извечное — «почему?». Почему нельзя обойтись без ложки дегтя в бочке меда? А коль она попала туда, то исправить положение. Речь идет о бетонных блоках в центре города около института связи, кстати, военного, и гарнизонного госпиталя.

Любой дилетант знает, для чего стране нужна армия. Правильно, малыш, для защиты нас с тобой, а не для защиты только себя любимой.

Я ценю, уважаю и, нередко, горжусь нашей армией, но пусть она никогда не забывает, кто ее кормит, одевает, обувает и вооружает!

Во времена моей службы был очень хороший лозунг: народ и армия — едины! Вы думаете — не актуален он сейчас? Еще как актуален в наше непростое для народа и армии время. Поэтому я не хочу, чтобы армия отгораживалась от меня и вас бетоном, который, согласитесь, в центре города поперек улицы Атаманской не придает презентабельности внешнему виду улицы.

Хочется коснуться в связи с этим еще одного немаловажного вопроса: о неудобствах для водителей транспорта и людей, живущих в указанном районе, которые, чтобы доехать до своего дома или работы, вынуждены объезжать два огромных квартала либо по ул. Пушкинской, либо со стороны Красного спуска.

Эти неудобства в полной мере ощутили на себе не только автолюбители, но и водители аварийных машин горгаза, скорой помощи, водоканала, электросетей, милиции.

А если, не дай-то Бог, форс-мажорные обстоятельства, то бишь пожар в одном из учебных корпусов института связи? Тогда что? Каким образом пожарные автомобили смогут приблизиться к горящему объекту? Что, будут тянуть пожарные рукава через весь квартал? Может быть, огонь подождет, пока приедут подъемные краны и начнут убирать бетонные блоки с проезжей части?

Возможно, что все эти мероприятия по установке бетонных блоков выполнены для предотвращения возможных террористических актов. «Для предотвращения» я пишу с большой-большой натяжкой. Согласитесь, уважаемые читатели, что блоки по периметру военного госпиталя на расстоянии 2-3 метров от здания вряд ли помогут при чрезвычайных обстоятельствах. Как показал терракт в Моздоке, «КамАЗ», начиненный взрывчаткой, разорвался на расстоянии более 20 (двадцати) метров от здания госпиталя.

И блоки, установленные по ул. Атаманской около военного института связи, тоже малоэффективны, и кроме неудобств и непристойного вида ничего не дают.

Один мудрец сказал: «Не ошибается лишь тот, кто ничего не делает». Здесь нам абсолютно добавить нечего, т.к. я говорил выше, в городе делается очень и очень многое, и, надеюсь, эта тенденция сохранится еще долго. А раз ведется огромная работа, то, естественно, не бывает и без ошибок, досадных ошибок. Но, думается, это исправимо. Ведь компетентность и, не побоюсь этого слова, мудрость руководства заключаются именно в том, чтобы, делая большие дела, признавать и исправлять допущенные ошибки.

Видимо, необходимо администрации города во главе с мэром собраться с депутатами городской Думы, представителями милиции, прокуратуры, спецслужб, военными, и грамотно, профессионально решить вопрос о безопасности (прежде всего) граждан нашего города, а также других важных объектов.

Люди вполне осознают всю серьезность нынешней ситуации в Южном федеральном округе и, в частности, в Новочеркасске и с пониманием относятся ко всем мероприятиям, осуществляемым в этом направлении. Однако необходимо, чтобы этим занимались профессионалы, компетентные люди.

Вот тогда и не возникнут досадные вопросы, поднятые в этой статье, и не будет нелицеприятных откликов в адрес руководства от граждан и многочисленных гостей нашего города.

В недалеком 2005 году мы все будем праздновать юбилей нашего славного города. Опять в столицу Донского казачества прибудут многочисленные гости со всех концов света, и хочется, чтобы к этой дате, а также после нее, наш город был еще краше, еще удобнее, еще красивее.

НА СКРИЖАЛЯХ ИСТОРИИ

Выпуск от 16 декабря 2003 | Прокомментируй!

СКРИЖАЛЬ, (стар.). Доска с написанным на ней священным текстом. (Словарь русского языка С.И. Ожегова).

«У меня все ходы записаны», — говорил заезжему лжегроссмейстеру председатель шахматного клуба города Васюки в бессмертном романе Ильфа и Петрова. Примерно так же пришлось говорить мне после выхода статьи «Ославить в бронзе суждено» в «ЧЛ» № 49 в ответ на замечания сведущих людей по поводу того, что в приведенной мною надписи, помещенной на металлической доске конного памятника М.И. Платову, пропущена одна строка.

Пришлось срочно отправиться к монументу, чтобы на месте разобраться, в чем причина этих замечаний. И тут выяснилось, что замечания в мой адрес все же имели основание, но вины моей в том не было: строка оказалась не пропущенной в газете, а дописанной на металлической доске. Сама же доска оказалась новоотлитой, а размеры ее — существенно увеличенными. Крупноформатная доска позволила использовать и более крупный шрифт, в результате чего помещенную на ней надпись читать стало значительно легче. Получается, что упоминавшийся мною очевидец видел, как крепили к постаменту абсолютно новую доску.

В этот раз, в отличие от раза прошлого, я легко прочел и записал весь текст, в который были внесены две незначительные поправки и одна новая строка. Строка та сообщала, что конный памятник М.И. Платову был установлен при войсковом атамане В.П. Водолацком не только в правление «Губернатора Ростовской области В.Ф. Чуба», но и «Мэра города Новочеркасска А.П. Волкова». Одним словом, глава администрации нашего города, имя которого увековечено теперь на бронзовой скрижали, вошел в историю с тыльной стороны постамента конного памятника донскому атаману-юбиляру. Что дано отнюдь не каждому.

Не вошел в число избранных для занесения его имени на памятную доску, например, полномочный представитель Президента по Южному федеральному округу. Вполне возможно, потому, что наличие его имени на доске подталкивало бы людей к мысли завершить уже выстроенную иерархическую лестницу высочайшим именем. Но для этого имени места на доске могло уже и не хватить: доска-то та — бронзовая, а не резиновая.

Как видим, для человека инициативного и деятельного отлить новую деталь из бронзы и закрепить ее на нужном месте не составляет особого труда. Поэтому хотелось бы обратиться к нему с просьбой о содействии в столь нужном деле, как доработка памятника, заключающаяся в изготовлении и закреплении на нужных местах упущенных автором памятника шпор и знака ордена Андрея Первозванного. Уж Бог с ней, с отсутствующей сумкой-лядункой для пистолетных зарядов: обойдется атаман и без таковых, коль автор памятника не догадался пары пистолей в притороченных у седла кобурах изобразить. А вот без шпор всаднику никак не обойтись!

Интересно отметить, что изображать знаменитое казачье седло автор монумента также не стал, а, не мудрствуя лукаво, закрыл его некой «шкурой неубитого медведя». Хотя куда выигрышней смотрелся бы покрывающий круп лошади чепрак с положенным генералам шитьем в виде вензелей Александра I на нем. Однако после того, как я разобрался с текстом на бронзовой доске, меня вдруг осенило: «Ба! Да седло-то ведь закрыто вовсе не шкурой, а … буркой!». Ведь в прошлой публикации уже говорилось, что за основу была взята пешая фигура первого памятника, с которой автор памятника конного и копировал все детали. Лядунку и знак ордена Андрея Первозванного, скрытые буркой, он не изобразил потому, что просто не знал, что они там должны быть. Сняв бурку с фигуры, он, чтобы не забирать ее у седока, подложил бурку под него, вместо того, чтобы свернуть ее и приторочить к седлу сзади.

И это называется «творческий поиск»? Бурка была авторской находкой скульптора А.А. Иванова, придавшей фигуре стремительность. Он работал над пешей фигурой памятника М.И. Платову в самый разгар Кавказской войны, во время которой русские и казачьи офицеры стали использовать перенятые у горцев бурки как часть военного костюма действовавших на Кавказе войск. А в период наполеоновских войн бурка частью военного костюма донцов еще не была. Не имели в тот период казаки и эполет (за исключением лейб-гвардейцев), которые были введены для них лишь в 1814 году. Платов впервые надел эполеты перед поездкой в Англию в составе свиты Александра I, а до этого он носил плетеные из серебряной канители погончики. С ними его и изображали на всех гравюрах конца XVIII — начала XIX веков. Но мало кто из современных художников и скульпторов отходит от образа Платова, созданного живописцем Доу и скульптором Ивановым, так как гораздо легче заниматься копированием, чем творческим поиском своего видения образа.

Не утруждают себя современные авторы и стремлением как можно детальнее изучить предмет своего творчества, чтобы иметь хоть какое-то представление о том, что им предстоит изображать. Вот и появляются те или иные «ляпы» на их, с позволения сказать, «произведениях искусства», которые трудно после этого не назвать халтурой. Мотивация авторов «а я так вижу» здесь вряд ли уместна. Где, например, скульптор А.А. Скнарин мог видеть заткнутым за пояс пернач — знак атаманской власти? Ведь это — не кнут извозчика, который тот действительно мог заткнуть за свой кушак. А за офицерский шарф-пояс никто уже и подумать не мог что-нибудь заткнуть.

Так что стремиться увековечить свое имя рядом с именем автора того или иного произведения сомнительного достоинства — по меньшей мере неосмотрительно. А именовать в казачьем крае на иноземный манер свою должность — просто непатриотично.

«А ПО ДОРОГАМ МЕРТВЕЦЫ С КОСАМИ СТОЯТ. И ТИШИНА…» Опасная зона

Выпуск от 16 декабря 2003 | Прокомментируй!

Сейчас мой Лешка сидит дома — простудился, разболелся — наверное, уже до самого Нового года в школу не пойдет. Казалось бы, я должна расстраиваться, переживать, что у него конец четверти, контрольные и т.п., а я впервые за несколько месяцев спокойна! Лечу его надежным, проверенным эффералганом для детей и думаю: Господи, ну почему где-то там, за океаном, чужие люди-фармацевты, говорящие на чужом языке, так позаботились о наших детях! Взять хотя бы это лекарство: Лешка вообще лечиться терпеть не может, таблетки принять его не уговоришь, а тут я смешаю порошок-эффералган с его любимым соком — он даже не заметит ничего, а температура — раз и упала, головная боль прошла…

А у меня вот головная боль не проходит! И вот в чем дело. Ходит мой сын в художественную школу, а после занятий там — в обычную школу № 6. А вечером, как все нормальные дети, отправляется домой в район автовокзала. Правда же, ничего необычного в этом нет? Но я каждый день отпрашиваюсь с работы, чтобы перевести его через улицу — днем через Баклановский проспект, вечером — через Буденновскую. Хорошо, что работаю я близко и начальница моя — женщина: меня понимает.

У детской (!) художественной школы нет не только светофора, но даже дорожного знака «Осторожно, дети!» или хотя бы знака, требующего снижения скорости автомобилей. На противоположной стороне Баклановского проспекта, у общежития НГМА — тоже ничего нет. Зато там куча магазинов, у которых стоят кучи автомобилей. И наши дети, умудрившись благополучно добежать от «художки» до аллейки, перебегают дорогу дальше, пытаясь выскочить на безопасный, наконец, тротуар, найдя лазейку между припаркованными там автомобилями. А машины, летящие по Баклановскому, на этом отрезки улицы не только не тормозят, но даже набирают скорость. Потому что у них — «главная дорога» и очень хочется поскорей проскочить перед медленно ползущим трамваем.

Ну что, малыши? Уцелели? Тогда дальше — снова в опасный путь.

Теперь детям нужно перейти улицу 26-ти Бакинских комиссаров (непонятно вообще, причем они здесь, но это уже другой вопрос). В две стороны идут автобусы и другой автомобильный транспорт, в две стороны — трамваи. Машины, в нарушение правил, пассажиров трамваев не всегда пропускают, а тут мелкота какая-то с ранцами да с папками с рисунками. И опять — нет светофора, и нет знака, предупреждающего, что дорогу здесь переходят дети — в двух шагах две школы: две тысячи учеников!

Дальше путь лежит уже по Черемушкам. Он тоже небезопасен: ямы, открытые люки; машины и пешеходными дорожками не брезгуют. Но все-таки здесь немного спокойнее: те же ямы выполняют роль «лежащих полицейских». Не дай Бог, кому-нибудь придет в голову идея их заасфальтировать!

Ну, и, наконец, дорога из школы домой. Многие ученики 6-й и 7-й школ живут совсем рядом — им легче. Моему сыну и его друзьям нужно добраться до автовокзала. И они идут на автобусную остановку: на улицу Буденновскую или в переулок Магнитный. И переходят дорогу снова при отсутствии светофора и прочих атрибутов детской безопасности! А вы думаете, малыши шести (в 1-м классе есть такие!), семи, восьми лет, увидев идущий справа «ихний» автобус, налево посмотрят? Да они еще «право» от «лево» не отличают! А сколько детей постарше становится жертвами ДТП? Об этом нам регулярно с экрана телевизора рассказывают сотрудники ГАИ в дни месячников, посвященных безопасности детей на дорогах. Видимо, больше чем на 30 дней желания говорить об этом у гаишников не хватает. А желание что-то делать отсутствует совсем!

Директор 6-й средней школы А.А. Кемарская писала год назад письмо начальнику ГАИ Е.И. Цыгую с просьбой установить светофор на улице Буденновской — там, где масса детей переходит дорогу к автобусной остановке. Знаете, что ответил ей главный гаишник Новочеркасска? «Нецелесообразно». Знать бы, какие цели он имел в виду… Явно — не имеющие отношения к безопасности детей на дорогах.

Вот почему у меня непреходящая головная боль. Вот почему я тихо радуюсь, когда мой Лешка сидит дома. Пусть даже больной — с соплями и красным горлом. И с наслаждением пьет любимый апельсиновый сок с детским эффералганом, который, заботясь о здоровье наших детях, придумали чужие, заокеанские дяди и тети. Наши, доморощенные дяди и тети о наших детях, похоже, совсем не думают.

P.S. В Америке — желтый с черным — школьные автобусы: собирают детей, везут в школу и обратно. У нас школьных автобусов теперь нет: были — закончились. По иронии судьбы, желтый с черным автобус в Новочеркасске — кооператива «Услуга»: катафалк, в нем везут покойников на кладбище. Грустная ирония, не правда ли?

ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО МЭРУ НОВОЧЕРКАССКА

Выпуск от 16 декабря 2003 | Прокомментируй!

Мэру г. Новочеркасска

А.П. Волкову

копия: Генеральному

Директору НПОПАТ

Палий А.Г.

Уважаемый Анатолий Панфилович!

К Вам обращаются постоянно пользующиеся автобусами маршрута № 5 пассажиры — жители г. Новочеркасска улиц Первомайская, Тургенева и Бакунина. Убедительно просим Вас, обратить внимание на наши дороги: улица Первомайская, Тургенева и Бакунина по маршруту движения автобуса, которые находятся в отвратительном состоянии. Сплошные ямы, особенно на улице Бакунина. Асфальт был выполнен ранее некачественно, поэтому были выбиты ямы и они с каждым днем увеличиваются.

Мы внимательно слушали Вашу речь при вручении ключей водителям от полученных новых автобусов. Вы там сказали: «Берегите автобусы — они вам послужат верой и правдой». Но как можно сберечь автобусы, эксплуатируя их по разбитым улицам и дорогам? Огромное спасибо Вам за все, что Вы сделали для нашего города. Благодаря Вашим заботам город неузнаваемо изменился: стал чище и краше. ]

Учитывая Ваши деловые качества и отзывчивость на просьбы жителей города, мы надеемся, что нашу просьбу Вы выполните, а мы обещаем поддержать Вашу кандидатуру на выборах мэра города на второй срок.

Балковой А.П., Антилова Т.Н., Нестеров В.И.,

всего — 20 подписей.

«ПРОИЗВОЛ В ЗАКОНЕ» Перья летят!

Выпуск от 16 декабря 2003 | Прокомментируй!

Летом нынешнего года стартовал первый Всероссийский конкурс журналистских работ о нарушениях прав человека и гражданина «Произвол в законе». Его организаторами стали общественные организации: «Открытая Россия», Фонд защиты гласности, «Опора России», «Интерньюс». Журналисты могли представить материалы в следующие номинации: «Нарушения прав личности», «Нарушения политических прав граждан», «Нарушения социально-экономических прав граждан».

В конкурсе приняли участие журналисты «Частной лавочки» Елена Надтока и Екатерина Гонзалес-Гальего. Елена представила статьи о нарушениях права на свободу слова, а также права на труд на примере увольнения ряда сотрудников городской администрации мэром нашего города. Екатерина — о нарушении прав инвалидов не только в Новочеркасске, но и во всей России.

Победителями «частные лавочники» не стали, но жюри были отмечены. Из Москвы экспресс-почтой в адрес Е. Надтоки и Е. Гонзалес-Гальего прибыли посылки, а в каждой из них футболка и бандана с эмблемой конкурса — перо в наручниках.

С такой «униформой» бороться с произволом в законе, конечно, значительно легче. Что «Частная лавочка» и собирается делать до конца своей жизни. Хотя, может быть, произвол все-таки раньше кончится?

ФУТБОЛ — ЛЮБИМАЯ ИГРА ДРЕВНИХ РИМЛЯН Спортивные байки

Выпуск от 16 декабря 2003 | Прокомментируй!

Отшумели футбольные баталии, но концовка сезона доставила радость миллионам российских болельщиков. Сборная России, преодолев комплекс футбольной неполноценности, пробилась на чемпионат Европы, одолев довольно сильных соперников. Ура!

Как человека любознательного, меня заинтересовали истоки этой замечательной игры, и, сам того не ожидая, я наткнулся на одно лингвистическое открытие, вернее, на «мутацию» одной поговорки, которую я считал исконно русской. Но обо всем по порядку.

Современный футбол стал таковым совсем недавно, до этого была просто игра в мяч, где можно было играть как ногами, так и руками. Эта игра была довольно популярной в Древнем Риме, особенно среди легионеров во время походов.

Каждый легион выставлял свою команду игроков (их количество зависело от величины выбранной площадки, чем больше поле, тем больше и игроков), по краям площадки чертились два равных круга, в которые и стремились игроки загнать мяч. Остатки этих кругов сохранились до наших дней в виде полукруга перед вратарской площадкой. Однако начертанный круг был плохо виден полевым игрокам и поэтому, позже, по краям круга, для лучшей ориентации, начали втыкать копья, которые и стали прообразом современных ворот. В таком виде, якобы, и занесли легионеры эту игру на Британские острова, где она прижилась и просуществовала до второй половины девятнадцатого века почти без изменений.

Все изменил съезд любителей игры в мяч, который собрался для того, чтобы выработать единые правила игры для всех клубов, так как разная трактовка правил зачастую приводила к изрядным потасовкам во время игр. Съезд закончился потасовкой, потому что одна половина делегатов требовала исключить игру руками, а другая настаивала на ее сохранении.

Так игра в мяч разделилась на две самостоятельные игры: регби и футбол. Как говорят сами англичане, регби — это игра джентльменов, которые хотят побыть хулиганами, а футбол — это игра хулиганов, которые хотят побыть джентльменами.

Но вернемся все же в Древний Рим, где игра руками позволялась, но не приветствовалась. Жил-был один полководец Марк Серпилий, большой любитель игры в мяч. Так вот этот Марк Серпилий изобрел новый способ отъема мяча, прижатого двумя руками к груди противника.

Времена были суровые, нравы жестокие, поэтому и способ отъема не отличался элегантностью. Марк Серпилий просто-напросто бил ногой, обутой в боевую сандалию, противника в пах, противник, естественно, взвыв от боли, хватался обеими руками за свое причинное место и ронял мяч. Со временем Марк Серпилий довел этот прием до совершенства, а в Римской империи появилась новая поговорка. Когда римлянин хотел выразить на словах ну очень сильную боль, он говорил: «Как Серпилий по …!», ну вы поняли по чем. Это слово является омонимом продукта, получаемого от несушек.

Я, конечно, не ханжа, мог бы и откровенно написать, чтоб вы голову не ломали, но все же понадеюсь на вашу догадливость.

На Русь эту поговорку занесли, видать, первые христиане, но так как на Руси больше любили кулачные бои, типа: стенка на стенку, село на село, Серпилий превратился в поговорке просто в серп, и хоть серпом на Руси пользовались отнюдь не для биться по гениталиям, но где-то на уровне подсознания русский человек подозревал, что это очень больно. Поэтому поговорка дожила до наших дней, пусть и в измененном виде.

А Серпилия незаслуженно забыли, как жаль.

ЧЕРЕЗ ПРИЗМУ МЕЖДУНАРОДНОГО ФЕСТИВАЛЯ «ЗОЛОТОЙ ВИТЯЗЬ» Театральная жизнь

Выпуск от 16 декабря 2003 | Прокомментируй!

5-16 ноября в Москве прошел Первый Международный Театральный Форум «Золотой Витязь». Этот новый театральный фестиваль родился совместно с одноименным кинофорумом. 34 российских и зарубежных театра показали в Москве свои спектакли. Изучая программку форума, цепляюсь взглядом: «Театр на Таганке, Большой зал. Казачий драматический театр. В. Пучеглазов «Атаман». Режиссер Л. Шатохин (Россия. Новочеркасск)».

Художественный руководитель театра Леонид Иванович Шатохин сидит напротив меня за своим рабочим столом. В театре шумно — идет репетиция нового спектакля. 19-го декабря премьера «Пьемонского зверя» по одноименной пьесе белорусского драматурга Андрея Куренчика о средневековой французской воительнице Изабелле Пьемонской. Мы неспешно разговариваем обо всём — о поездке на фестиваль, о репертуаре театра, о казачестве, о литературе.

— Театр из небольшого провинциального городка пригласили на престижный фестиваль. Что Вы почувствовали? Как отнеслись к приглашению?

— Для нас участвовать в таком фестивале большая честь. И в городе это приглашение оценили по достоинству, помогли с поездкой. Вместе с нами представлять город на фестиваль отправилась Лариса Дубинина — руководитель отдела культуры.

— Кто из знаменитостей работал в жюри, был в составе учредителей фестиваля?

— Известных людей было много — Никита Михалков, Николай Бурляев, Александр Калягин, Георгий Жженов, Вера Васильева, Николай Губенко и многие другие. Были также актеры и режиссеры из-за рубежа — Барбара Брыльска, Даниэль Ольбрыхский. Московские театры, прошедшие конкурсный отбор, играли спектакли на своих площадках. Наш спектакль «Атаман» мы представляли на сцене театра на Таганке. В Большом зале этого театра прошли спектакли Государственного академического центрального театра кукол им. С. Образцова, Болгарского театра «Нешанал АРТ», театра «Слово» из Сербии, Молодежного театра Узбекистана из Ташкента, театров из Иркутска, Омска, Саратова, Варшавы, Минска. Камерные спектакли играли в Малом зале театра на Таганке и в Учебном театре ГИТИСа.

— Как приняла Вас публика и устроители фестиваля?

— Принимали нас хорошо, попросили отыграть дополнительный спектакль в Подольске. Мы получили Диплом участников фестиваля и приглашение на следующий театральный форум «Золотой Витязь» в Минск. Конечно, у нас было очень мало времени на репетиции, площадка была новой, незнакомой, да и ответственность большая, конечно, все мы волновались. Уже потом разбирали свои ошибки, недочеты. Мы, разумеется, не рассчитывали ни на какие особые награды, играя среди корифеев, которых на фестивале было в избытке. Но, разбирая сыгранный спектакль, видели, что могли показаться и лучше.

— Лучшее, как говорят, враг хорошего, и стремление к совершенству бесконечно. Как Вы считаете, что дают такие фестивали нашей театральной труппе?

— Здесь, в Новочеркасске, мы как бы соревнуемся сами с собой. Каждый наш следующий спектакль конкурирует с предыдущим. И всё же — варимся в собственном соку. Выезжая же на фестивали, имеем возможность сравнивать! Для людей творческих профессий такое сравнение бывает и болезненным и радостным, но главное — полезным. Без этого невозможно развиваться, расти. А на «Золотом витязе» мы показали свои спектакль среди профессионалов высочайшего класса и сумели понравиться! Николай Бурляев, один из организаторов фестиваля, прекрасный актер, которого многие зрители знают по фильмам Андрея Тарковского, пригласил нас на ТВЦ. Н. Бурляев рассказал о фестивале, актеры нашего театра подготовили для ТВ сцены из спектакля «Пугачев» по пьесе Сергея Есенина. На закрытии форума демонстрировался видеофильм, рассказывающий об участниках фестиваля, творческих коллективах, спектаклях. Фрагменты из «Атамана», которого мы представляли на форуме, перемежали в течение всего фильма сцены из спектаклей других театров. Получилось, что наш спектакль как бы сопровождал весь фильм.

— Была ли у Вас возможность посмотреть спектакли других театров? Что понравилось?

— Да, и мне, и актерам нашего театра удалось увидеть многое. Мы ведь приезжали не только себя показать, но, что не менее важно — посмотреть других! Прекрасный спектакль (в программке написано — синтез фольклора и художественной гимнастики) болгарского театра «Нешанал АРТ» «Орисия» завоевал «Золотого Витязя». «Серебрянный Витязь» достался театру кукол им. С. Образцова за спектакль по С. Есенину «Исповедь хулигана». Драматический театр им. М.Н. Ермоловой получил «Бронзового Витязя» за спектакль «Железная воля» по Н. Лескову.

— Леонид Иванович, фестиваль, конечно, яркое, незабываемое событие, приятно, что наша труппа приняла в нем участие. Но чем живет театр сейчас, в будни?

— Мы вышли из сложной ситуации — кризиса, связанного с реконструкцией здания, потеряв весь репертуар. Чтобы работать без потерь, выпускать новые спектакли и делать работу качественно, нужно иметь в запасе достаточно спектаклей. Нам пришлось восстанавливать, а практически ставить заново многие спектакли. В течение полутора сезонов мы эту задачу полностью решили. Теперь у нас 12 взрослых и 9 детских спектаклей. И мы имеем возможность начать работать над новыми постановками уже совершенно по-иному, не торопясь, ведь часто время необходимо, чтобы что-то обдумать, переделать. Да и каждая толковая вещь должна отстояться, ценна возможность посмотреть на сделанную работу как бы со стороны, выйдя из ситуации. Тем более, теперь уровень наших постановок как бы определяется статусом театра, который с 1999 года участвует в международных фестивалях. Международные фестивали, такие, как «Золотой Витязь» — некая точка отсчета, ниже которой мы не имеем права опускаться. Конечно, вырос уровень мастерства наших актеров, мы стараемся приглашать лучших режиссеров, художников. Много планов, задумок. Подумываем поставить мюзикл.

Интересный разговор с Леонидом Шатохиным продолжался еще довольно долго. Мы говорили о том, какая это ответственность быть Казачьим театром и о том, как мало хороших, действительно казачьих пьес, а плохие играть как-то не хочется. Зашел разговор и о мистических пьесах, вроде «Мастера и Маргариты», постановка которых — мечта многих театров, но, к сожалению, обычно оказывается неудачной или сопровождается многочисленными несчастьями. Разговаривали мы и об особой самобытной культуре нашей родной Донской земли, об идеях вольницы и казачьей республики, восходящей своими корнями к вольному городу Новгороду. Мне было приятно общение с умным, талантливым и разносторонним человеком и верилось, что уровень художественного руководителя во многом определяет уровень нашего театра. Всё-таки театр делают ТЕАТРОМ яркие, талантливые личности.