Секретарь Войскового Круга ВВД

[Lt.Col1.]

В республиканские времена государственного образования Всевеликое Войско Донское, Дон изобиловал личностями, которых по масштабу мышления, мужеству и свершениям можно безусловно причислить к историческим. К звёждам первой величины безусловно можно отнести и Войскового атамана ВВД П.Н. Краснова, и гениального финансиста-предпринимателя Н. Парамонова и донского Бонапарта генерала Денисова С.В., и искусснейшего парламентария, члена всех Гос. Дум , председателя войскового круга В.А. Харламова, и лихого командира 4-го кавалерисйского казачьего корпуса генерала Мамантова К.К. и народного трибуна, члена всех донских войсковых кругов, Гракха Дона прапорщика Агеева и многих многих других. Но особое место среди них всех я бы отвёл Фёдору Дмитриевичу Крюкову. Крюкову, котрый вырос из самых истоков казачьего племя, Крюкову, котрый будучи представителем казаков в первой Гос.Думе отличался непримиримостью в борьбе за казачьи интересы, Крюкову, который в самое либеральное время рождения Российского парламентаризма умудрился попасть в Петропавловскую крепость за жесткое отстаивание интересов народа вообще и казаков в частности, Крюкова, которого до сих пор подозревают в том, что именно он является автором Тихого Дона, Крюкову, котрый заложил основы свободолюбивой казачьей идеологии, развив которую, П.Н.Краснов и Войсковые Круги, сформировали окончательно то, что можно назвать Идеологией Всевеликого Войска Донского республиканского периода. Этот пласт ещё ждёт своего исследователя, но то, что эта идеогогия существовала в казачьей массе на подсознательном уровне, и предопределила восприятие казаками Февральской революции и отторжение Октябрьского переворота это - несомненно !

В любом случае, Депутат Государственной Думы, Статский советник, секретарь Войскового Круга ВВД, полковник, писатель певец Дона, народный учитель - Фёдор Дмитриевич Крюков, достоин того, что бы о нём вспоминали !

Ниже приводятся :

1. Речь-запрос Ф.Д. Крюкова в первой Гос.Думе, показывающая реальное состояние
дел в казачестве в канун последовавших русских революций.
2. Стихотворение Ф.Д.Крюкова “ Родимый край” и история его создания.
По свидетельству Атамана П.Н. Краснова, это стихотворение звучало на Дону на
каждом шагу( особенно в Новочеркасске) в лето свободы Дона в 1818 году.


Фёдор Крюков

РЕЧЬ НА ЗАСЕДАНИИ ПЕРВОЙ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ДУМЫ


Господа народные представители. Тысячи казачьих семей и десятки тысяч детей казацких ждут от Государственной Думы решения вопроса об их отцах и кормильцах, не считаясь с тем, что компетенция нашего юного парламента в военных вопросах поставлена в самые тесные рамки. Уже два года как казаки второй и третьей очереди оторваны от родного угла, от родных семей и, под видом исполнения воинского долга, несут ярмо такой службы, которая покрыла позором все казачество. История не раз являла нам глубоко трагические зрелища. Не раз полуголодные, темные, беспрос¬ветные толпы, предводимые толпой фарисеев и первосвящен¬ников, кричали: «Распни Его!»... — и верили, что делают дело истинно патриотическое; не раз толпы народа, несчастного, задавленного нищетой, любовались яркими кострами, на которых пылали мученики за его блага, и, в святой простоте, подкладывали вязанки дров под эти костры или, предводимые правительственными агентами, на наших глазах обливали керосином и поджигали общественные здания, в которых находились люди, неугодные правительству. Скорбь и ужас охватывают сердце при виде таких трагических зрелищ, невольно вспоминается грозный символ Евангелия: «Жернов на шею совратителя этой темноты». Но еще более трагическое зрелище, на мой взгляд, представляется, когда те люди, которые, хорошо сознавая, что дело, вмененное им в обязанность, если страшное, позорное дело, все-таки должны делать его, должны потому, что существует целый кодекс, вме¬няющий им в святую обязанность повиновение без рассуждения. Прежде всего, подчинение, слепое подчинение, которое признается исполнением служебного долга, верностью данной присяге. В таком положении находятся люди военной про¬фессии, в таком положении находятся и казаки. Главные основы того строя, на которых покоится власть нынешнего командующего класса над массами, заключаются в этой системе безусловного повиновения, безусловного подчинения, безусловного нерассуждения, освященного к тому же религиозными актами. Молодые люди, оторванные от родных мест, от родных семей, прежде всего, обязываются присягой, религиозной клятвой, главное содержание которой, по-видимому, заключается в том, чтобы защищать отечество до последней капли крови и служить Государю, как выразителю идеи высшей справедливости и могущества этого отечества. Но затем идет особый гипнотический процесс, кото¬рый подменяет это содержание другим — слепым, механически-рефлекторным подчинением приставленным начальникам. Особая казарменная атмосфера с ее беспощадной муштров¬кой, убивающей живую душу, с ее жестокими наказаниями, с ее изолированностью, с ее обычным развращением, замас¬кированным подкупом, водкой и особыми песнями, залихватски-хвастливыми или циничными, — все это приспособле¬но к тому, чтобы постепенно, пожалуй, незаметно, людей простых, открытых, людей труда обратить в живые машины, часто бессмысленно жестокие, искусственно озверенные машины. И, в силу своей бессознательности, эти живые машины, как показал недавно опыт, представляют не вполне надежную защиту против серьезного внешнего врага, но страшное орудие порабощения и угнетения народа в руках нынешней командующей кучки. Теперь представьте себе, что этот гипнотический процесс обращения человека в маши¬ну, в бессознательное орудие порабощения или истребления совершается не в тот сравнительно короткий срок, который требуется на пребывание в казармах, на отбытие воинской повинности, но десятки лет или даже всю жизнь! Какой может получиться результат? Результат такой, какой мы видим в лице современного казачества: казак, и находясь в казармах, и находясь дома, должен прежде всего помнить, что он не человек, в общепринятом высоком смысле слова, а нижний чин, только нижний чин, так называемая «святая серая скотина». С семнадцати лет он попадает в этот разряд, начиная отбывать повинность при станичном правлении, и уже первый его начальник — десятник из служилых казаков, — посылая его за водкой, напоминает ему о царской службе и о его, нижнего чина, обязанностях — в данном случае, испол¬нить поручение быстро и аккуратно. 19 лет казак присягает и уже становится форменным нижним чином, поступая в так называемый приготовительный разряд, где его муштруют особые инструктора из гг. офицеров и урядников. Воздух вокруг него насыщается пряными словами начальственного происхождения: его приучают смотреть бодро, «есть глаза¬ми начальника», приучают иметь вид бравый и воинственный, его «поправляют» руками, так что он здесь впервые практически ознакомляется с принципом прикосновенности личности. Затем следует служба: в первоочередных полках — четыре года, во второочередных полках четыре года, в третье¬очередных полках — четыре года, и, наконец — состояние в запасе, всего приблизительно около четверти столетия. Даже в домашней жизни, в мирной обстановке, казак не должен забывать, что он, прежде всего, нижний чин, подлежа¬щий воздействию военного начальства, и всякий начальник может распечь его за цивильный костюм, за чирики, за шаро¬вары без лампас. Казак не имеет права войти в общественное помещение, где хотя бы случайно был офицер; старик казак не может сесть в присутствии офицера, хотя бы очень юного; казак не имеет права продать свою лошадь, не спросясь начальства, хотя бы эта лошадь пришла в совершенную негодность; но зато казак имеет право быть посаженным на нес¬колько дней в кутузку за невычищенные сапоги или запылен¬ное седло. Здесь не раз упоминалось о гнете земских началь¬ников. Что такое земский начальник по сравнению с нашим военным администратором, для которого закон не писан ни в буквальном, ни в переносном смысле, с военным администратором, при посещении которого воздух станицы насыщается трехэтажными словами, обра¬щенными как к казаку, еще не отбывшему своих военных обязанностей, так и к старику, его отцу. Я как сейчас вижу перед собой эти знакомые фигуры, вижу и молодого казака в чекмене, в шароварах с лампасами, в неуклюжих сапогах, голенища которых похожи на широкие лопухи, и старика, его отца, униженно упрашивающего «его высокоблагоро¬дие» принять представленную на смотр лошадку. А «его высокоблагородие», сытый, полупьяный, подчищенный офи¬цер, не принимает лошади, находя ее или недостаточно подкормленной, или обнаруживая в ней скрытые пороки, известные только ему одному. А нижнему чину-казаку и ста¬рому отцу его предстоят новые затраты, истощающие хозяйство, новые заботы о сокрушении об исправности снаряжения. Ведь казак на алтарь отечества несет не только свою силу, свою молодость и жизнь, он должен предстать на сей алтарь во всеоружии нижнего чана, в полном обмундиро¬вании, на свой счет сделанном, со значительной частью воору¬жения и даже с частью продовольственного запаса. И он берет у своей семьи, у своих детей на снаряжение сотни рублей, и сколько крепких казачьих хозяйств, в которых не было недос¬татка в сильных молодых работниках, разорялись на долгие годы, именно в силу того, что эти молодые, сильные работ¬ники должны были унести на царскую службу почти все сбережения, скопленные целым рядом поколений. И, разоряя казака, начальство постоянно внушает ему, что это делается во имя его долга перед отечеством, во имя военного звания, во имя его присяги; внушает, дабы в забитой и темной голове казака ничего, кроме благоговения к своим разорителям, не было, дабы ни тени сомнения, тем паче ропота, в законности этого не возникало. Никакая казарма, никакая солдатская муштровка не может идти в сравнение с этим своеобраз¬ным воспитательным режимом, сковавшим все существова¬ние казака. Чтобы сохранить человеческий облик в этих усло¬виях, нужна масса усилий. Эта беспощадная муштровка тяго¬теет над каждым казаком около четверти столетия, тяготе¬ла над его отцом и дедом — начало ее идет с николаевских времен. Она постоянно истощает хозяйство его, а главным образом — опустошает душу. Ею окрашено существование казака в молодые годы и в старости, потому что едва успеет казак отбыть свою службу, как подходит служебный возраст брата, а там детей, внуков. И все это сопровождается значительными затратами, разоряющими хозяйство, унизительны¬ми понуканиями, напоминаниями начальства. Такие понука¬ния проникают решительно все циркуляры, или — на воен¬ном языке — приказы по военному ведомству, приказы, в ко¬торых разные титулованные и нетитулованные казнокрады напоминали казакам об их долге, забывая о своем собствен¬ном. Вне этих приказов казак немыслим. Всякое пребывание вне станицы, вне атмосферы этой начальственной опеки, всякая частная служба, посторонние заработки для него зак¬рыты, потому что он имеет право лишь кратковременной отлучки из станицы, потому что он постоянно должен быть в готовности разить врага. Ему закрыт также доступ к обра¬зованию, ибо невежество было признано лучшим средством сохранить воинский казачий дух. Как было уже сказано, в 80-х годах несколько гимназий на Дону — все гимназии, кроме одной, — были заменены низшими военно-ремесленными школами, из которых выпускают нестроевых младшего разряда. Даже ремесло, и то допускалось особое — военное: седельное, слесарно-ружейное, портняжное, и то в пределах изготовления военных шинелей и чекменей, но отнюдь не штатского платья. Кроме того, нужно прибавить, что не только вся администрация состоит из офицеров, но в большинстве случаев интеллигентный или, лучше сказать, культурный слой приходится тоже на долю казачьих офицеров. Казачьи офицеры... они, может быть, не хуже и не лучше офицеров остальной русской армии; они прошли те же юнкерские школы с их культом безграмотности, невежества, безделия и разврата, с особым военно-воспитательным режимом, иск¬лючающим всякую мысль о гражданском правосознании. Когда-то в старину казачьи офицеры, правда, стояли довольно близко к подчиненной им в строю массе. Узы единой роди¬ны, одинаковые условия труда, почти одинаковое образование — все это сближало их тесно с казаками. Но современ¬ный военный режим все это уничтожил в интересы офицера резко отделил от интересов казака, даже противопоставил их, и недоверие к офицеру теперь резко сквозит во всех общественных отношениях казака. Освободительное движе¬ние захватило нескольких идеалистов в казачьих офицерских мундирах, глубокой скорбью болевших за свой родной край, за темных сограждан-станичников. Но где они? Ныне они, эти офицеры, сидят по тюрьмам. Что же сказать об остальной офицерской массе? Лучше ничего не говорить. Военно-административная среда, правда, выдвинула несколь¬ко блестящих имен, но исключительно на поприще хищения и казнокрадства.
Итак, вот условия, в которых живет и формируется современный казак. С возраста, самого восприимчивого к навыку, он поставлен в атмосферу жестокой муштровки. Перефразируя известную поговорку о католике, превзо¬шедшем ревнительностью самого папу, можно сказать, что казак искусственно созданными в нем качествами превосхо¬дит солдата. Более солдат, чем сам солдат. Это, так сказать, обер-солдат. Эта беспощадная муштровка успела развить в нем обер-солдатский образ мыслей, чисто обер-солдатские чувства и служительские слова — «слушаю», «рад стараться» и т. д. Темнота, почти полная невозможность протеста или чрезвычайно тяжкие последствия его, бессилие едва пробуждающейся мысли, полная беспомощность опустошен¬ной души — вот главные черты нынешнего казачьего зва¬ния. Но все-таки казак дорожит этим казачьим званием, и на то у него есть чрезвычайно веские причины. Он дорожит им, может быть, инстинктивно, соединяя с ним те отдаленные, но не угасшие традиции, которые вошли в его сознание вместе с молоком матери, с дедовскими преданиями, со сло¬вами и грустным напевом старинной казачьей песни. Ведь отдаленный предок казака бежал когда-то по сиротской дороге на Дон, бежал от папской неволи, от жестоких воевод и неправедных судей, которые кнутом писали расправу на его спине. Он бежал бесправный от бесправной жизни. Он борьбой отстоял самое дорогое, самое высокое, самое свет¬лое — человеческую личность, ее достоинство, ее человечес¬кие права и завещал своим потомкам свой боевой дух, ненависть к угнетателям и завет отстаивать борьбой права не только свои, но и всех угнетенных. Силой вещей это положе¬ние изменилось ныне до неузнаваемости, но воспоминание о славных временах казачества еще живет и заставляет дорожить казацким званием. Правительство, как говорил предшествующий оратор, сделало все для того, чтобы стереть память о тех отдаленных временах своеобразной рыцарской отваги, гордой независимости, но слабый отзвук утраченной свободы прозвучит иногда для казака в его старинной песне, и задрожит казацкое сердце от горькой тоски по дедовской воле. Там, в прошлом, для казака было много бесконечно дорогого, там была полная, свободная жизнь широкой удали, была та совокупность прав личности, которых добивается теперь русский народ. Этим ли не дорожить?
Ныне казачество из защитника угнетаемых повернуто в стражи угнетателей; специальностью его определено — рас¬писывать обывательские спины нагайками. Пробовали ли казаки протестовать против этого? Да, пробовали, но безус¬пешно. Я напомню историю Урупского полка, историю треть¬его сводного Донского полка и многочисленные протесты в разных других казачьих частях, протесты в хуторах и стани¬цах, породившие массу политических арестов. Напомню об этом потому, что процент арестованных казачьих офицеров и казаков не меньше, чем в войсках других родов оружия. И он не угаснет, этот протест, он не может угаснуть, он растет в казачьих станицах, в хуторах, в казачьих частях, как мы это знаем доподлинно, он растет, оставаясь пока в скрытом состоянии. Но чем объяснить те зверские поступки, о которых оповещено всему миру, о которых чуть не ежеднев¬но сообщает печать? Ведь если не все, а только одна десятая часть из того, что оглашено, правда, то это ужасно! Невыразимая боль стыда охватывает сердце каждого казака, доро¬жащего лучшими заветами казачества. Для меня это было бы просто невероятно, если бы я самолично не убедился в некоторых фактах. Я знаю казака в обыденной жизни: он такой же простой, открытый и сердечный человек, как и всякий русский крестьянин. Для того чтобы обратить его в зверя, господам русской земли удалось изобрести особую систему, беспредельно подлую систему натравливания, под¬купа, спаивания, преступного попустительства, безот¬ветственности, которая разнуздывает и развращает не одних только министров, систему возведения зверства в геройство, систему поучительных начальнических примеров. Вспомните Луженовского. Вспомните героев читинских, голутвинских, Прибалтийского края, Сибирской дороги и Забалканского проспекта; в лучах их немеркнущей славы даже современ¬ная казацкая известность меркнет. У них, у этих героев, и секрет превращения человека в зверя.
Но я твердо убежден, что, усмиряя так называемых бунтовщиков, казак часто совершенно не знает, кого и за что он усмиряет. Поговорите с любым казаком, и вы убедитесь в этом. Припоминаю разговор с одним казаком, небольшим, невзрачным человеком, с винтовкой в руках, наблюдавшим за проезжими пассажирами в Козловском вокзале. Пожаловав¬шись на постылую жизнь вдали от родины, сообщив, что они «локотки пролежали» от безделья, он рассказал мне, что забастовщики здесь смирные: «Скажешь им, не бунтуйте, а идите с докладом, просите. Ну, иной раз скажут: казаки-дураки, а другой раз мирно расходятся с вежливыми пес¬нями». И тон, которым это говорилось, был тон эпически-спокойный, рассудительный тон простого, смирного человека. Но за минуту перед тем этот же невзрачный воин тем же эпически-спокойным тоном сообщал, как они, их сотня, в Москве из манежа расстреливали толпу манифестантов и как генерал, руководивший ими, несколько раз напоминал им, что они, эти манифестанты, «собираются вас ножами порезать. Ну, мы и старались».
Так вот — «идите с докладом»... очень хороший совет, которым неоднократно пользовалось и само казачество и, конечно, без всякого успеха. И вот теперь, когда степи тихо¬го Дона выжжены солнцем, когда казацкие поля имеют самый унылый вид, когда многие казацкие курени совершенно рас¬крыты, потому что солома понадобилась скоту, когда цена сену дошла до 60 коп. за пуд, мы «идем с докладом», побуждаемые многочисленными письменными и телеграф¬ными просьбами, побуждаемые голосом своей совести. Мы вносим настоящий запрос с тою главным образом целью, что¬бы «тихо и благородно» спросить у подлежащего начальства: когда же полки 2-й и 3-й очереди будут демобилизованы и когда казачьим семьям возвратят их кормильцев?
Я знаю, господа народные представители, что нет такой нужды, которая не была бы превзойдена другой, еще большей нуждой. Когда я говорю о нужде казаков, я отлично помню, что на Руси есть многочисленнейшие классы населения, го¬раздо более богатые горем и бедствиями, чем казаки. Но если бы я мог перенести ваше воображение в мой родной край, то вы увидели бы теперь сухие, бурые степи с достаточным количеством солончаков, песков, оврагов и голых шпилей. Вы увидели бы пустые гумна с повалившимися плетнями. Вы увидели бы убогие хаты, крытые полусгнившей соломой. Вы увидели бы тощую скотину так называемой «тасканской» породы; вы увидели бы полураздетых, беспри¬зорных детей, беспомощных, голодных стариков и старух. Вы узнали бы тупое, беспомощное горе и озлобление жите¬лей моего родного края, озлобление нужды и невежества, которое долго культивировалось и вкоренялось искусственно, так как невежество предполагалось лучшим средством сохранить так называемый воинский казачий дух и, главным обра¬зом, девственную преданность начальству. И рассказал бы вам мой согражданин-станичник, как падает и разрушается год от года его хозяйство, как отказывается кормить его скудный клочок родной земли, выпаханной, истощенной и развеянной сухими ветрами. И прибавил бы, что впереди нет никакого просвета, что все источники его когда-то цветущего благосостояния теперь оскудели или исчезли совсем, что задол¬женность его растет все в больших и больших размерах и жизнестроительство его преисполнено одними безнадежными терзаниями и изнуряющими заботами. А попечительное пра¬вительство облагодетельствовало семьи мобилизованных казаков значительным месячным пособием — именно в один рубль, чтобы казаки старались на усмирениях народа!
Сообщалось недавно, что правительство желает облагоде¬тельствовать казаков отобранием войсковых запасных земель, в которых казаки сами до зарезу нуждаются и которые яв¬ляются запасными только по воле начальства. Конечно, собственность священна только помещичья, ибо донские каза¬ки по опыту знают, что казацкая собственность и не священ¬на, и весьма прикосновенна. В продолжение прошлого, XIX столетия правительство два раза ограбило донских казаков на 3 000 000 десятин, обратив лучшие казацкие земли в достоя¬ние господ дворян и чиновников. Теперь, чтобы спасти помещичье землевладение от взволновавшегося крестьян¬ского моря, правительство заставляет казаков караулить по¬мещичьи усадьбы. Но в самую критическую минуту нет ниче¬го невозможного, что правительство преподнесет казакам такой сюрприз, который довершит совершенное их разоре¬ние. А пока пусть они занимаются усмирением и оберегают помещичьи усадьбы, купеческие фабрики, заводы, пусть ста¬раются! Пусть озлобляют против себя русский народ, плоть от плоти и кость от кости которого они сами есть. Пусть разоряются их хозяйства там, далеко, па родине. Разве это важно для правительства? Для него гораздо важнее, чтобы казаки не поняли каким-либо образом, что их кровные инте¬ресы неразлучны с интересами этого народа, который борется за землю и волю и за свои человеческие права. И вот, чтобы показать нежную заботу о казаке, о целости его имущества, правительство в марте месяце рассылает по станицам сек¬ретный циркуляр, в котором сообщает, что тысячи револю¬ционеров из внутренних губерний, смежных главным обра¬зом, поклялись сжечь все станицы и хутора казачьи, и реко¬мендует иметь в виду их, для чего и роздало огнестрельное оружие. Провокация действует, что мы видим из получаемых писем и телеграмм как казаков, так и крестьян; в недалеком будущем возможны кровавые столкновения между ними.
Нам небезызвестно, что компетенция нашего молодого парламента в военном вопросе поставлена в самые тесные границы. И, внося наш запрос, мы не имеем твердых упований на удовлетворительный ответ со стороны военного ведомства. Самым прямым путем был бы путь прямого обращения к Державному Вождю русской армии. Но недавний опыт пока¬зал, что в такого рода ходатайствах нам закрыт доступ к Монарху. Если же избрать обычный путь по многочисленным инстанциям, то существует весьма основательное опасе¬ние, как бы голос нужды, горя, голос народных слез, будучи отражен многократным бюрократическим эхом, в ко¬нечный момент не преобразился бы в голос беспредельной преданности, готовой вцепиться в глотку ближнего при пер¬вом мановении начальственного перста. Здесь не так давно говорилось нам, что право и справедливость в русской ар¬мии покоятся на незыблемых основаниях. Вот мы и хотели убедиться, насколько эти основания незыблемы, во-первых, в области права: применялся ли подлинно закон при мобилиза¬ции полков казачьих 2-й и 3-й очереди? Во-вторых, в области справедливости: справедливо ли на одно казачество, разорен¬ное казачество, возлагать тяжелое — и материально, и мо¬рально — бремя, тяжелое ярмо полицейско-экзекуционной службы, тогда как вся гвардия и большая часть войск других родов оружия свободна от этой службы? Мы избираем един¬ственный, доступный для нас путь для того, чтобы испол¬нить долг нашей совести; мы несем нужды нашего края вам, представители русского народа (продолжительные аплодисменты).

Государственная Дума: Стенографические отчеты. — 1906. — Т. II. — С. 1311-1316.








Родимый край...


Родимый край...
Как ласка матери,
как нежный зов ее над колыбелью,
теплом и радостью трепещет в сердце
волшебный звук знакомых слов.
Чуть тает тихий свет зари,
звенит сверчек под лавкой в уголке,
из серебра узор чеканит
в окошке месяц молодой...
Укропом пахнет с огорода...

Родимый Край...
Кресты родных моих могил
и над левадой дым кизечный
и пятна белых куреней
в зеленой раме рощ вербовых,
гумно с буреющей соломой
и журавель застывший в думе, -
волнует сердце мне сильней
всех дивных стран
за дальними морями,
где красота природы
искусство создали мир очарований.
Тебя люблю,
Родимый Край...

И тихих вод твоих осоку
и серебро песчаных кос,
плач чибиса в куге зеленой,
песнь хороводов на заре,
и в праздник шум станичного майдана,
и старый милый Дон
не променяю ни на что...
Родимый Край...

Напев протяжный песен старины,
тоска и удаль, красота разлуки
и грусть безбрежная -
щемят мне сердце
сладкой болью печали,
невыразимо близкой и родной...

Молчание мудрое седых курганов
и в небе клекот сизого орла,
в жемчужном мареве виденья
зипунных рыцарей былых,
поливших кровью молодецкой,
усеявших казацкими костями
простор зеленый и родной...
не ты ли это,
Родимый Край?

Во дни безвременья,
в годину смутную развала
и паденья духа,
я ненавидя и любя,
слезами горькими
оплакивал тебя,
мой Край Родной...

Но все же верил, все же ждал;
за дедовский завет
и за родной свой угол,
за честь казачества
взметнет волну наш Дон Седой...
Вскипит, взволнуется
и кликнет клич,
клич чести и свободы...

И взволновался Тихий Дон...
Клубится по дорогам пыль,
ржут кони, блещут пики...
Звучат родные песни
серебристый подголосок
звенит вдали, как нежная струна...
Звенит, и плачет и зовет...
То Край Родной восстал за честь Отчизны,
за славу дедов и отцов,
за свой порог и угол...
Кипит, волной зовет,
зовет на бой Родимый Дон...
За честь Отчизны,
за казачье имя
кипит, волнуется,
шумит седой наш Дон, -
Родимый Край...


"Донская Волна" № 12, авг. 1918 г.


Историческая справка к произведению Ф. Крюкова "Родимый Край"

После захвата власти большевиками в Усть-Медведицком округе во главе с Войсковым старшиной Мироновым 21 января 1918 года, Ф.Д. Крюков жил в своей Глазуновской станице, в 39 верстах от Усть-Медведицкой, изредка наезжая в нее повидаться со своими друзьями и навестить сына, учившегося в реальном училище.
Когда, в конце апреля, в округе началась вооруженная борьба казаков - "кадет" с их противниками казаками - "мироновцами", изгнанный из станицы Усть-Медведицкой "Революционный Совет" Миронова перенес свою резиденцию к железной дороге в слободу Михайловку, откуда и руководил всеми операциями.
Вооруженная борьба разгоралась, переговоры, ведшиеся на происходившем в мае в Михайловке Съезде Делегатов обеих сторон, не приводили ни к чему и явно затягивались Мироновым, ожидавшим отряды красных матросов из Царицына и Борисоглебска, для наступления на Усть-Медведицкую, объявленную контр-революционным гнездом, подлежащим уничтожению.
Шла подготовка и в Усть-Медведицкой, но у казаков-кадет не было оружия, кроме шашек, не было патрон, даже на имевшееся ничтожное число винтовок. Приходившие отряды отдельных станиц, в 3-4 сотни конных и пеших казаков, имели на весь отряд всего каких-нибудь 15-20 винтовок, с 5-8 патронами на винтовку, что понятно не могло не отражаться на настроении казаков.
Воодушевленная учащаяся молодежь шла в бой, вооруженная одними палками и доставала себе оружие у красных. Были уже десятки убитых и раненых; в станице не было ни медикаментов, ни перевязочных средств и не было ни копейки денег на самые необходимые расходы по уходу за ранеными и не откуда было достать их.
Тот патриотический подъем, какой царил среди восставших казаков 14 хуторов ст. Усть-Хоперской, - родины Атамана A. M. Каледина, далеко не захватывал станицы и хутора округа. И в то время, когда за Доном уже горели хутора и шайки матросов с орудиями и пулеметами двигались от линии железной дороги на Усть-Медведицкую, расстреливая десятками ни в чем не повинных стариков, и когда безоружная молодежь и казаки восставших отрядов гибли в неравных боях, в это время в станицах и хуторах левого берега Дона шли бесконечные споры, на хуторских сборах, о том: нужно ли участвовать в борьбе и чью принять сторону.
Некоторые хутора выбрасывали белые флаги, заявляя этим свою "нейтральность", Другие делились на две группы: "нейтральных" и "восставших". И, наконец, были хутора, делившиеся на резко обособленные три группы: "мироновцев", "кадет" и "нейтральных".
К этой последней группе, скрывавшей в себе и самый "шкурнический" элемент станиц и хуторов, в первые дни принадлежала и родная станица Ф. Д. Крюкова - Глазуновская.
Все эти колебания казаков, бесконечные споры их на собраниях, начинавшиеся с раннего утра и кончавшиеся поздним вечером, - угнетающе действовали на Федора Дмитриевича, жившего в своей станице и часто вызывавшегося казаками на сбор, - для разъяснения тех или иных вопросов. Для него, приговоренного уже к смерти и чудом спасенного от расстрела, все вопросы были ясны, - нужно браться без колебаний за топоры и вилы и очищать родную землю от разбойничьих банд, именовавшихся революционным народом.
Но это мнение не было по душе большинству казаков его станицы, для них более были приемлемы призывы обыкновенных шкурников, скрывавшихся под видом нейтральных и в то время, как большая часть боевых казаков ушла к Миронову, а меньшая сражалась в рядах кадет, шкурники философствовали в станице на тему: "моя хата с краю".
Все убеждения Федора Дмитриевича на сборах, что эта шкурническая позиция не спасет их от расстрелов и грабежей красы и гордости революции-матросов, уж по одному тому, что они казаки, на его станичников не действовали и только позже они убедились в этом горьком опыте и Глазуновская станица была впоследствии одной из непоколебимых в своей стойкости в борьбе с красными.
В эти тяжелые первые дни начала борьбы с красными в Усть-Медведицком округе, в дни полной неопределенности, душевного шатания и неуверенности, не только в далеком будущем, но и в завтрашнем дне, в тяжелой общей душевной угнетенности - только учащаяся молодежь местных учебных заведений, с примкнувшими к ней студентами, была бодра и весела. Образованный из нее подъесаулом Алексеевым партизанский отряд, с пением своего бодрого марша, ходил за станицу на обучение, резко выделяясь среди общего угнетенного состояния.
А оно питалось фронтом, с которого шли тяжелые вести, - молодые казаки, так называемые фронтовики, сформированных в станицах отрядов держали себя неопределенно, среди них было много колеблющихся, а из хуторов левого берега Дона и прямо сочувствовавших Миронову, - все это создавало неуверенность в отрядах. Отдельные отряды часто митинговали, отказываясь выполнять боевые задания, все еще надеясь на мирное разрешение вопроса: - быть ли в округе большевистским советам или жить казакам по старине?
На поднявших восстание Усть-Хоперцев, мужественно дравшихся с большевистскими бандами, сыпались упреки, в поднятии напрасно оружия.
Знаменитый Кузьма Крючков, бывший по обыкновению в первых рядах, жаловался, что ему нельзя слова сказать, как ему сейчас же со злобой говорили: "Всемирную славу хочешь и генеральские погоны?"
При таком крайне неопределенном настроении казаков, не могло быть уверенности в поднятое ими же самими дело борьбы с большевиками у офицеров, призванных казаками же в свои отряды. Своим жертвенным примером они воодушевляли свои отряды и многие из них гибли при обстановке, исключавшей возможность этого в иных условиях,- так погиб сотник А. И. Емельянов, не поддержанный казаками отряда при команде его "В атаку!..."
Но поднятое дело борьбы все же не умирало, напротив, оно росло и ширилось. Один за другим приставали нейтральные хутора к восставшим и высылали свои отряды за Дон на помощь бившимся там казакам.
И целые дни, на вершине пирамиды, ставшей теперь "исторической" точкой округа, - стояли толпы народа, молча, пристально всматриваясь в даль Задонья, где на широком, многоверстном пространстве горели отдельные хутора и кое-где рвалась над ними шрапнель... гудели орудия.
А по дорогам зеленеющей майской степи из присоединившихся хуторов, заунывными казачьими песнями, полными грусти, тянулись змейки казачьих отрядов, шедших к Дону на сборный пункт.
Далекой, эпической стариной, обвеянной грустью, веяло от всей этой картины... На горе часто бывал и Федор Дмитриевич Крюков... Здесь мало говорили, но само молчание говорило больше всяких слов. В такой обстановке, между жизнью и смертью, в ст. Усть-Медведицкой был устроен "летучий" концерт для получения средств на первую помощь раненым.
Утром, в день концерта, к уезжавшему Федору Дмитриевичу в свою Глазуновскую станицу, только что освобожденную от большевиков, повидать родных и свой очаг, обратилась его квартирная хозяйка А. В. Попова, приглашенная участвовать в концерте, написать что-либо для прочтения ею на этом вечере.
Федор Дмитриевич... уезжая, вышел из своей комнаты и, передавая ей набросанный "Родимый Край", сказал: "Подойдет, - прочтите, а нет - выбросьте"...
"Родимый Край" был прочитан под акомпанимент - экспромт рояли П. П. Васильева и произвел неописуемое впечатление... В открытые окна, переполненного зала реального училища, с далеким видом на Задонье, видно было зарево горевшего в двадцати верстах за Доном хутора Зимовника, - то отряд красных, предводительствуемый матросом, жег дома семей офицеров, ушедших в противные отряды. Изредка слышны были одиночные орудийные выстрелы...
На сцене сидели 17 юношей партизанского отряда, раненых в бою под хутором Шашкиным, где из отряда в сто человек было одних только убитых 26...
Один за одним проходили вокально-музыкальные номера грустных мелодий, невольно отражавших общее настроение и, наконец, вечер заканчивался мелодекламацией А. В. Поповой. С редким, по теплоте чувства, искусством стала она читать это стихотворение, под мелодию казачьих песен, полную тоски и грусти. Прочитанный несколько раз подряд, "Родимый Край" произвел на присутствующих неизгладимое впечатление...
Его наизусть знала молодежь, в сотнях экземпляров его требовали на фронт и со словами из него "за честь Отчизны" шли в бой молодые и старые казаки.
Психологическое влияние на казачьи массы этих немногих строк, сочетавших в простых и ясных словах близкие и безгранично дорогие душе и сердцу каждого Донца понятия, - было огромно. Они, эти немногие строки, связывали его настоящее с далеким прошлым истории его Родного края, обвеянной такой поэтической красотой, и в тяжелые, мрачные дни полной неизвестности его настоящего они придавали бодрость и укрепляли веру в будущее. В этих строках казаки своей простой душой глубоко чувствовали, что в их многовековой истории начинается новая страница, и что написанная их слезами и кровью, - она не забудется русским народом.
Нужно было видеть эти вдохновенные лица молодежи и слышать бесконечные повторения отдельных мест из "Родимого Края", чтобы понять оставленное впечатление в каждом, прочитавшем его, и оценить все его психологическое значение на поднятие духа и настроения в колебавшихся народных казачьих массах...
Убитая молодежь в первом бою с Мироновым из отряда партизан подъесаула Алексеева, в числе 13 трупов, была похоронена в общей могиле, на высшей точке горного берега Дона, в четырех верстах от Усть-Медведицкой, называющейся "Пирамидой" и на огромном деревянном кресте над этой "Братской Могилой" был приведен конец из "Родимого Края" от слов "...Во дни безвременья, в годину смутного развала...", но по занятии 29 января 1919 года Усть-Медведицкой станицы красными, крест начали рубить, но Миронов остановил и приказал сорвать только эту надпись.
В ясные летние дни с "Пирамиды" открывается редкая по красоте картина беспредельной Донской степи, с извивающимися на много десятков верст вокруг нее Доном и красивыми степными притоками его: Хопром и Медведицей. По радиусу в 80 верст с "Пирамиды" видны станицы и хутора, утопающие в зелени садов и левад, с белеющими в них колокольнями церквей. Легкой синеватой дымкой, среди зеленеющих лугов, отмечены пути Старого Дона, Медведицы и Хопра и какой-то особой грустью веет от картины кажущихся беспредельными пустыни сыпучих песков, левого берега Дона...
У подножия "Пирамиды", на берегу Дона, с впадающей в него с противоположной стороны Медведицей, красиво расположился Усть-Медведицкий Преображенский монастырь, так много раз воспетый Ф. Д. Крюковым... в произведениях, придающий какую-то особую мягкость и теплоту общей картине...
Нужно было видеть Ф. Д. Крюкова, присутствовавшего на похоронах этих первых жертв "гражданской войны", чтобы понять его душевное состояние... Оно вылилось во втором его стихотворении в прозе, названном им "Пирамидами" и посвященном героям "Братской Могилы"...

Федор Дмитриевич Крюков умер 20 февраля 1920 года на Кубани.

П. Скачков, "Донская Летопись" №1, 1923 года

[Lt.Col1.]

Добавляется еще одно фото Фёдора Дмитриевича Крюкова.

[Lt.Col1.]

Фильм о Ф.Д. Крюкове:
http://www.myvi.ru/ru/videodetail.aspx? ... dc&ap=1&r=

Рекомендую.

[kudinova1966]

Уважаемый Lt. CoIL! Вы затронули тему государственного образования Всевеликого Войска Донского. Дело в том. что я с ноября 2014 г. на форуме разыскиваю сведения о Чураевых, проживавших до 1920 г. в Новочеркасске. Благодаря помощи и отзывчивости уважаемым форумчанам знаю , что Чухраев Харлампий Матвеевич -1864.г. из семьи казаков(не буду перечислять весь его послужной список)последний приказ ВВД № 103, был надворным советником, утвержден столоначальником канцелярии Донского атамана. Имел семью:жена- Полякова Мария Павловна (в дев.), дети: Евгения.-р.1894, Георгий-р.1897, Валентина-р.1896, Мария -р.1898 и Ольга-р.1910. Чухраев Георгий-закончил в 1915 г. гимназию Платова и поступил в Донской политтех, в 1917 выбыл по мобилизации. Знаю, что был награжден Георгиевским крестом в 1919. А в 1920г. из Крыма эвакуровался вместе с отцом Чухраевым Х.М. заграницу. И вот тут моя информация заканчивается. Как сложилась судьба мужчин никто не знает.Свекровь рассказывала, что ее бабушка Мария Павловна с дочерьми оказалась в Донецкой обл., позже Чухраева Ольга(мама моей свекрови) переехала с мужем в Мелитополь, Запорожской. обл. Мне очень хочется узнать, если это возможно, по какой улице жила семья(я знаю, что Чухраева Ольга после 1920г. закончила музыкальную школу, которую открыли в их фамильном особняке, где учились остальные дочери),возможно есть данные по Георгию и Харлампию Матвеевичу. Очень надеюсь на Вашу помощь. С уважением, Елена!