На нем кровь первого партизана Чернецова, последнего атамана Назарова, Волошинова и позже Митрофана Богаевского.
Голубов не был сам палачом донских вождей, палачом был другой, а он был чем-то средним между Иудой и Понтием Пилатом: то продавал, то умывал руки, сторонился и даже рыдал, когда узнавал о смерти им проданных.
В августе на круге Митрофан Богаевский обмолвился о Николае Матвеевиче Голубове: - Я помню его гимназистом. Он всегда ходил с засученными рукавами и искал случая, с кем бы подраться.
Засученные рукава у Голубова остались на всю жизнь, несмотря на двойной просвет на погонах. Всю жизнь искал случая, с кем бы подраться. Кончил гимназию, поступил в университет, но загремели на Дальнем Востоке японские пушки и студент Голубов меняет тужурку с голу¬быми петличками на казачий мундир и идет в Маньчжурию добровольцем. Там лихо дерется и возвращается в Новочеркасск в чине сотника с Георгием в петлице. И казаки говорят: - Честно заработанный Георгий!
(Примечание. Георгиевских наград Голубов не имел. В Русско-японскую войну только один из Донских частей (да и сам - не природный казак) Васильковский получил орден Св. Георгия 4-й ст. За отличие в делах против японцев Н.М. Голубов награж¬ден: С-3 МБ и М-3 МБ., - С.К.)
Голубов гуляет по московской улице, покоряет гимназисток и берет приступом рестораны и пивные. А затем, оставив после себя шлейф скандалов и дебошей, удаляется в Томск и поступает в Технологический институт. Снова скандалы и, томский редактор не вытерпел - «пропечатал» Голубова. На беду редактор оказался евреем, и Голубов устраивает еврейский погром. Маленький погром, но ведь Голубов еще сотник, а не войсковой старшина, не штаб-офицер: большой погром еще впереди.
Возвеличенный громкой хвалой сибирской прессы, возвращается в Новочеркасск и здесь скучает, пока в его положение не входит Фердинанд Болгарский, объявляющий войну Турции. Славяне идут на Цареград. Голубов весел, обряжается в военный мундир и едет на Балканы.
- С Голубовым я познакомился под Андрианополем, - рассказывал мне один рубака-воин штабс-ротмистр.
- Как-то в солнечный день на горке блеснул широкий красный лампас. Столбы пыли, что-то гремит - катится. Ближе, ближе и, из-за клубов пыли показывается сперва орудие, а за ним какой-то коренастый казак, удерживающий бег орудия с горы за лафет. Это был сотник Голубов. Фуражку он потерял и лоб закрывал громадный вьющийся вихор непокорных каштановых волос, лицо было потное, красное.
- Увез у турок орудие на себе.
И там, на Балканах, Голубов жил с засученными рукавами. Его ценили, славословили, как героя, но Болгария, в онце концов, попросила Россию отозвать Голубова. В Новочеркасске студенты острили:
- Голубов царя Фердинанда с королем Петром поссорил.
А старожилы по этому поводу вспомнили забавную историю об одном подъесауле. Стоял подъесаул с полком в Финляндии и от скуки пьянствовал. Поехал однажды в пьяном виде с казаками купаться в пограничной речушке. Выкупался, и вплавь переплыл речушку и, так, в чем мать родила, со взводом казаков появился на чужой территории - в Швеции. Шведы-пограничники в смущении отступили в ближайший городок, подъесаул за ними въехал в тихий городок тихих шведов. В городе началась паника: приехали пьяные казаки, очевидно, Россия объявила войну. А казаки погарцевали на конях - голые, в одних фуражках, и уехали обратно.
У шведов же был большой переполох: войска отступали, войска группировались... А подъесаул понял все значение им содеянного только после сильного нагоняя командира полка.
- Ведь вы, батенька, чуть Россию в войну со Швецией не втянули!
Что-то подобное творил на Балканах и Николай Голубов. Пришлось ему возвращаться в Новочеркасск. В участках отточили перья и приготовились писать протоколы. И пописывали, ибо что же было делать Голубову, если на земле мир и в человецех (? - С.К.) благоволение?
Заскучал... Встрепенулся., едва началась мировая война, опять бранные поля, опять лихие схватки. Сколько корреспонденции написали военные корреспонденты о казачьем сотнике Голубове. Удали ему не занимать стать, лютости к врагу тоже. Мне явился и божился один из боевых товарищей Голубова, что Николай Матвеевич на фронте сам вызывался казнить пленных и после с наслаждением рассказывал, как он расстреливал и вешал.
На полях Польши и Галиции он развернулся во всю ширь. В одной из схваток его ранили и он снова поехал в
Новочеркасск лечиться. Погоны сотника сменили погоны штаб-офицера - войскового старшины.
Герой войны был обласкан генералом Покотило, наказным атаманом, одним из самых ужасных для Дона. Все душил атаман Покотило, и Дон в его дни даже черное «Русское Знамя» звало «Покотилией». Приехал на Дон царь Николай Александрович - генерал Покотило представил ему своего любимого офицера, а фотограф запечатлел для ил¬люстрированного журнала красивую группу: государь император милостиво разговаривает с Николаем Голубовым. Голубов замер в живописной позе верноподданного с рукой у козырька, сбоку стоит генерал Покотило.
Царь бросил окурок папиросы, Голубов стремительно поднял его и спрятал у себя на груди. В марте 1917 года на митингах не было более сильных речей во славу пришедшей свободы, чем речи друга Покотило. Казаки-фронтовики на руках носили Голубова и послали своим представителем в исполнительный комитет.
Голубову уже грезилась атаманская булава, но ее временно вручили Волошинову и Голоубов стал «леветь» не по дням, а по часам. Когда власть из рук исполнительного комитета перешла к кругу, Голубов завладел сердцами и умами фронтовиков в военном комитете и оттуда делал вылазки на круг и здесь пытался громить стариков и упрекал их в реакционности. Старики заглушали речь Голубова криками негодования, и Голубову приходилось покидать трибуну и проходить сквозь строй стариков, подчас рискуя бортами тужурки. В корниловские дни Голубов появился в Ростове и здесь произнес пламенную речь против Корнилова.
- Русский народ возведет на эшафот офицерство и это будет по заслугам.
Из Ростова Голубов поехал по Дону ловить «мятежного» Каледина. По пути Голубов заезжал в казачьи полки и бросал семена раздора в казачью семью. Два-три офицера примкнули к Голубову и два полка вынесли резолюцию против Каледина и его правительства. Голубов метался по станциям железной дороги в поисках Каледина. Царицынский совет рабочих и солдатских депутатов был очарован Голубовым и прислал на Дон приказ о назначении Голубова атаманом вместо Каледина. Не было на Дону еще атаманов милостью Царицына.
Старики на круге требовали исключить Голубова из казачьего сословия.
- Лишить его на Дону хлеба и воды! Арестовать! Голубов несколько дней скрывается, а затем появляется
на круге. Я видел донских стариков только два раза в апогее гнева и, первый раз, когда Голубов появился на круге. Ветхий старик из задних рядов крикнул: - Голубов пришел.
Мгновенно старики повскакали с мест, оглянулись назад и зашумели. В проходе между рядами скамей стоял Голубов. Наклонив упрямую голову вниз с непокорным вихром на лбу, он напоминал в тот миг молодого быка, готового боднуть первого, кто дерзнет его тронуть. Старики соскакивали со скамей и с угрозами двигались к Голубову. - Царицынский атаман! На Каледина руку поднял!
Голубов сделал жест рукой, желая что-то сказать. Но шум не стихал, старики не хотели его слушать.
- Вон с круга! На гауптвахту! Удалить его - он не смеет быть на круге!
Голубов поднял голову, рукой отбросил назад свой вихор и гордо посмотрел на стариков. В этот момент он был даже красив: смело смотрел в глаза опасности. Говорят, он и на фронте любил посидеть на бруствере во время жаркой перестрелки.
И стариков поразила поза Голубова - они остановились на мгновение. Голубов снова сделал жест рукой, но старики стряхнули с себя мгновенное очарование и снова зашумели. Председатель круга предложил Голубову не испытывать терпение круга и уйти. Но Голубов не уходил и два юнкера бережно взяли его под руки и повели к выходу. Голубов упирался, оглядывался и сыпал угрозами по адресу стариков, а те из себя выходили и слали вслед Голубову проклятия и ругательства.
Сам Митрофан Богаевский выступил защитником Голубова, когда на повестку дня на круге был поставлен вопрос об исключении Голубова из казачьего сословия. Митрофан Богаевский напомнил старикам о свободе убеждений, каждый верует по-своему - за это карать нельзя. Старики выслушали своего любимца и сделали ему уважение: «оставили Голубова в казаках».
- Не умеем мы с Алексеем Максимовичем ходить кривыми дорогами, не умеем политику делать, а ведь мы могли бы давно уже Голубова иметь не врагом, а другом. Нам бы Николая Матвеевича в войсковое правительство провести и, куда бы его оппозиция делась, как рукой бы сняло! Или произвести его в генералы, ведь у него давно выслуга есть на генерала, да никто представлять не хочет: человек уж больно беспокойный. Ну как бы генерал Голубов, - смеялся как-то Митрофан Богаевский, - пошел бы на крайнюю левую.
Несомненно, Митрофан Богаевский был прав: эполеты скомпрометировали бы Голубова в «левых» кругах. Но... кривые пути были заказаны и Голубов пребывал в оппозиции. Из противоречий был соткан Голубов. Величал социалистов товарищами, сам в «товарищах» пребывал, но и боевых товарищей не забывал. Зашел как-то в военный комитет, а там боевого генерала судят.
Стояла дивизия генерала на отдыхе в Донецком округе. Казаки кушаки сняли, молодое вино у кумушек-казачек пробуют, веселятся. Не заметил один урядник генерала, как тот проходит, чести ему не отдал. Генерал выругал урядника черным словом. Урядник - георгиевский кавалер пожаловался в военный комитет. Комитет судит генерала: не отвечает духу времени командир дивизии.
- Позвольте, товарищи, - возвышает голос Голубов, - да вы знаете генерала? А я его знаю. Мы в Галиции вместе с ним были: он десятым полком командовал, сухарем последним делился с казаками, под Баламутовкой белый крест заработал, настоящий воин; а вы говорите: «не отвечает духу времени!»
Товарищ по Баламутовке заслонил в тот миг для Голубова принципы товарищей по партии, хотя едва ли Голубов искренне разделял веру какой-либо партии. Слишком уже он был вихраст и громоздок для «партийного хомута».
Запахло мятежом в Ростове в ноябре 1917 г. и Голубов поспешил в Ростов. Здесь он схватывается с большевиком Жаковым, когда тот запальчиво говорит в военно-революционном комитете:
- Мы утопим в крови Каледина, если он пойдет на Ростов! Маленький, «окурок», а не человек, - Жаков возмутил своей фразой большого Голубова. Он поднялся во весь рост, широкий, мускулистый, смерил с ног до головы коротким взглядом Жакова и закричал:
- А для меня всякая кровь - кровь, - сделал паузу, а затем бросил в сторону съежившегося Жакова: - Даже комариная кровь! - Погубил себя этой фразой Голубов: Жа-ковы позвали другого командовать красной гвардией, менее строптивого.
Вернулся Голубов в Новочеркасск и стал по полкам ходить, пропаганду вести - от безделья и то рукоделье! Но в Новочеркасске было другое настроение - Голубова посадили на гауптвахту. Весь декабрь просидел Голубов на гауптвахте, без него прошел третий круг, без него круг протянул руку крестьянам и рабочим и призвал и их к власти. Голубов с гауптвахты пишет письма Павлу Агееву:
- Свершилась моя мечта - у власти все население Дона. Теперь я ваш друг, а не .враг. Дайте мне возможность сражаться в рядах защитников Дона с врагами России. Ваши враги - мои враги.
Богаевский пожимал каждую протянутую руку - он поверил Голубову и освободил его. В это время у всех на устах было имя Чернецова, первого партизана, его на руках носили. Голубов заявил, что он покажет Ваське Чернецову, какие бывают партизаны. Он в станице Луганской навербует себе удальцов и с ними вырежет большевиков в соседнем Луганске. Проводили Голубова в станицу и стали даже забывать его. А он нежданно-негаданно вынырнул и не в Луганске. В Новочеркасск прискакал партизан из от¬ряда Чернецова с печальной новостью: Чернецов взят в плен Голубовым. Чернецов вел наступление на красную гвардию и сильно теснил ее. Вдруг во фланг и с тыла пошли казаки. Чернецов послал сказать казакам, что с ними он не воюет. Но наступление продолжалось. Чернецов был ранен и с горстью партизан был окружен и взят в плен. Чернецов заплатил сперва пленом, а затем и жизнью за то, что на все безрассудно дерзал с маленькими силами. Он оставил главные силы в тылу у себя и они, узнав о пленении своего атамана, шли ему на выручку. Голубов предложил Чернецову не лить напрасно крови и написать договор, по которому он, Голубов, гарантирует Чернецову сохранение жизни, а Чернецов предлагает своим партизанам прекратить наступление на отряд Голубова. Чернецов подписал договор, Голубов скрепил его, и договор был отправлен к партизанам. Те со скорбью исполнили приказ любимого атамана и отступили.
Еще один удар в сердце Каледину: нет Чернецова, изменил Голубов. Не хотелось верить, все утешали себя надеждой: быть может, у Голубова есть однофамильцы. Но знавшие Голубова говорили: в пленении Чернецова сказался весь Голубов. Чернецов, блестящий партизан, молодой есаул, производится за доблесть через чин - в полковники. Это ли не удар по самолюбию Николая Матвеевича: у него выслуга на генерала, а его вдруг Васька Чернецов чином обгоняет. И Голубов мстит... Ставит точку на карьере молодого партизана. Чернецов из рук Голубова попадает в руки Подтелкова. Подтелков убил Чернецова.
Голубову Подтелков сказал, что Чернецов убит при попытке бежать. С Голубовым была истерика, он сделал сцену Подтелкову, поплакал, но успокоился.
Собрал отряд из фронтовиков 27-го и 10-го полков, легкий и подвижный, и с ним направился на Новочеркасск. Снова его увлекла мечта о булаве, которую ему преподнесут фронтовики - его боевые товарищи. С ними он делил горе и радости на чужбине, вместе с ними идет на Новочеркасск, где сидит «злой генерал Калединов», «лукавый Богаев», «кадетчики» и «юнкерья». Войсковой старшина Голубов с ними, значит, он за трудовой народ, за трудовое казачество - ему и булаву в руки.
Социальная революция и самому Голубову, и его казакам да, пожалуй, и всем казакам, поднявшим знамя восстания против Каледина, представлялась только в виде перемены декораций в Атаманском дворце: вместо войскового атамана - трудовой атаман. А для Голубова еще проще: вместо Каледина - он, Николай Матвеевич Голубов.
Из столицы шахтеров - Александровска-Грушевского, от железной дороги повернул Голубов влево в казачьи станицы Заплавскую и Бессергеневскую, а оттуда в Кривянскую. Забежал вперед, чтобы первым вступить в Новочеркасск, въехать победителем в тот город, где его третировали, где его имя произносилось с презрением. Приехать и подарить врагам жизнь - Голубов умеет миловать!
Вожди Красной армии отпустили Голубова вперед: пусть впереди советских войск войдут трудовые казаки. В Новочеркасске же в те дни думали уже не об обороне Дона, а только о спасении самого города. Круг, господа казаки, ударили челом Голубову. 12 февраля, в понедельник, Голубов вступил в город Платова и Каледина. Обещал мир и спокойствие, но зашел на круг и увидел ненавистных стариков, хотя и не тех, что его гнали, и потешил себя: арестовал атамана Назарова и Волошинова и, опьяненный, пошел во дворец атамана, где еще витала тень Каледина. Здесь в конюшне атаманской он взял себе военную добычу, только военную добычу - коня Каледина. Грабителем никогда не был, и в февральские дни, когда в Новочеркасске грабили все, Голубов и Саблин были едва ли не единственными, у кого к рукам не пристала ни одна казачья копейка. В конюшне Голубов взял себе прекрасного вороного коня Каледина. Может быть, вороной конь Каледина вынесет к булаве, под атаманский бунчук? Каледин в могиле, Назаров на гауптвахте - Атаманский дворец свободен. Даже враги на будущем круге трудового казачества отдадут голоса ему - для них он будет атаманом компромисса, а фронтовики в нем души не чают.
Голубов стал даже приобретать некоторые симпатии в городе. 13 февраля он послал к Саблину в Персияновку своих казаков сказать краснокомандующему, что в нем надобность миновала и, он - Голубов, сам утвердит в Новочеркасске советскую власть. Саблин ответил, что ему не было смысла с боем продвигаться два месяца на Новочеркасск, чтобы теперь уходить, не увидев столицы Дона, завоевателем которой он себя почитает. Голубову же он напоминает, что он только начальник авангарда и не больше. Голубов поехал к Саблину в Персияновку. Саблин встретил его сурово:
- Вы наказной атаман, что ли?
Голубов вспылил и ответит очень многозначительно:
- Наказным атаманом быть не собираюсь!
Спасти Новочеркасск от вторжения советских войск ему не удалось; 13 февраля вечером они вступили в город и над городом донской сказки повис кровавый туман. Ручьями полилась кровь.
В субботу 20 февраля по приказу Подтелкова по дороге к тюрьме поздним вечером расстреляли атамана Назарова, генералов Груднева, Усачева, Исаева, председателя круга Волошинова, подполковника Готта, войскового старшину Тарарина.
Когда об этом узнал Голубов, он опять зарыдал и побежал к Подтелкову.
- Ты мне город залил кровью, палач!
Подтелков только усмехнулся: - Чудак, ваше благородие! А тебе жалко?
Кровь Назарова легла на душу Голубова. Он попытался остановить дальнейшие потоки крови. Отряд его не знал покоя несколько дней: спасал обреченных и кое-когда успевал. В больницу пришла красная гвардия и стала забирать орлят с подбитыми крыльями - раненых партизан. Сестра милосердия побежала к Голубову спасите. Казаки Голубова поскакали к больнице и спасли партизан.
Подтелков собрал всех офицеров для регистрации и в кругу друзей одобрил проект вампира февральских дней - военного комиссара Медведева: просеять офицеров и некоторых расстрелять немедленно. Голубов напомнил о гарантиях, данных добровольно явившимся офицерам. Подтелков и Медведев только рассмеялись: какой наивный человек! Тогда Голубов окружил своим отрядом судебную палату, где были собраны офицеры и где сидели Подтелков и Медведев, и обратился к казакам с речью: - Правил нами раньше атаман Каледин - он был ставленником нашей старшины, но он был все-таки казак. А те¬перь нами правит жид Медведев.
Левый эсэр, как он рекомендовался. Голубов так и сказал: жид.
- Он хочет теперь расстрелять безоружных офицеров. Братцы, что с ним сделать с самим. Голубовцы гаркнули: расстрелять!
Бледный, с трясущимися губами стоял Медведев и ждал смертного часа. Дрожащим голосом крикнул он Голубову:
- Я в Петроград поеду, я Ленину на вас жаловаться буду!
- Жалуйся хоть самому черту! Я никого не боюсь.
Но испугался - выпустил Медведева из Новочеркасска. Медведев оправился от испуга и решил остаться в Новочеркасске. Тогда казаки выкатили на Соборную площадь два орудия и заявили, что они сметут советы снарядами, если Медведев останется в Новочеркасске. Медведев уехал.
А Голубов был взят на подозрение и, чтобы он волю свою красному Новочеркасску не навязывал, поставили в городе шахтеров-красногвардейцев.
Оседлал Голубов вороного коня Каледина и с горстью казаков уехал в Сальские степи - печаль-тоску разгонять, новые пути к булаве поискать... Ехал через казачьи станицы и хутора, встречал стариков, жаловались ему старики на порядки новые. Весна идет - пора хлеб сеять. А мы не знаем - есть у нас земля или ее комиссары опечатают. Го¬лубов всем говорил многозначительно: - Вооружайтесь!
В Новочеркасске же ходили разные толки о скитаниях степных Николая Матвеевича: - И Иуда после предательства в пустыню убежал. Голубов поехал искать свою осину. - К Корнилову поехал предлагать свои услуги. Только нужна ли Корнилову сума переметная?
Подтелков в Ростове с балкона роскошного «Палас-Отеля» помахивая рукой, украшенной золотым браслетом и перстнями, хвастливо говорил:
- Голубов пытался выставить свою личность, но я ему указал на его место.
А Голубов из Сальских степей вернулся в Новочеркасск не один: он привез с собой Митрофана Богаевского. И диву давались в Новочеркасске: сидит Митрофан Богаевский на гауптвахте, стережет его стража крепкая, а подъедет автомобиль с пулеметами, выводит стража пленника, держится почтительно, усаживает в автомобиль и долго смотрит ему вслед. Богаевского везут на собрание революционного казачьего гарнизона: на председательском месте сам Голубов. Богаевский говорит речь - это не последнее слово подсудимого, а гневное слово прокурора. На скамье подсудимых - новочеркасские комиссары - носители советской власти. Их не слушают, бурно рукоплещут казаки Богаевскому - он говорит два часа, и не устают казаки слушать. Кончается собрание - Богаевского снова отвозят на гауптвахту. В Ростове сперва не понимают событий: «Известия» с ликованием великим пишут:
- В Новочеркасск доставлен Богаевский, и он дает показания в совете.
Не случайный студент, восхищенный советами. А сам Стеклов в Москве цитирует в «Известиях» письмо Богаевского к казакам станицы Великокняжеской.
- Перестаньте лить братскую кровь - ищите мирных путей. Вам еще не все пути заказаны!
Стеклов пишет в восторге: - Воззвание Богаевского - капитуляция буржуазии. Она распростерлась ниц перед советской властью.
А в Новочеркасск тянутся изгнанники - офицеры и юнкера. Сотник Смирнов, комиссарами поставленный во главе казачьих сил на Дону, требует в Новочеркасск артиллерию из Каменской станицы. В Ростове всполошились: зреет контрреволюция. В Каменскую летит эстафета: артиллерию Смирнову не посылать. А Смирнову предъявляется ультиматум: прислать Богаевского в Ростов.
Смирнов - пешка в руках Голубова: он отвечает отказом. Проходит день - Голубов еще не ведает беды. В Атаманском дворце он мечтает о булаве, которую ему преподнесут на круге и сам Митрофан Богаевский помирит его со стариками.
А в это время Красная армия Подтелкова входит тремя путями в его город. Они уже подошли к гауптвахте и Богаевский - их пленник Идут к дворцу...
Без фуражки, с одной шашкой в руках, Голубов выбегает из дворца, бежит с кучкой казаков по Московской улице, вслед ему летят пули погони. Но ему удается скрыться... Подтелков объявляет его изменником революции, состоящим вне закона.
Снова Голубов появляется в станицах и на этот раз открытым врагом советской власти. Он зовет в поход на Новочеркасск, на Подтелкова.
Но ему уже не верят. В станице Заплавской его встречает офицер Пухляков. Он давно искал с ним встречи: посчитаться за кровь братьев-казаков. Наконец встретил и убил. Так кончил свою пеструю жизнь Николай Голубов, всю жизнь искавший славы, обвеянный ею на бранных полях и за эту славу хотевший чрезмерно большой процент: атаманскую булаву. Шел широким шагом и всю жизнь спотыкался о трупы: Чернецов, Назаров и семь, иже с ним, Богаевский... Вся карьера его - прогулка по канату над пропастью. Всегда неудачно балансировал и каждый раз срывался, увлекал в бездну самых сильных, самых ярких... И кровь вопила о мщении, и оно пришло.
Сколько раз судьба учила неугомонного, что удаль и доблесть военная не всегда идут вместе с мудростью и лукавством политика. Но он до последнего дня гулял по канату, пока не разбился насмерть.
Источник фото и текста:
“Донская волна”.
