Новочеркасск.net

злобный вирт писал(а):Э. Хемингуэй "Праздники и будни Хуана Коррадо" Да?

В номере было тоже тепло, приятно. В окна еще светила
вечерняя заря, прозрачное вогнутое небо. Все было прибрано,
чемоданы готовы. И опять стало немного грустно -- жаль покидать
привычную комнату и всю московскую зимнюю жизнь, и Надю, и
Ли...
Надя должна была вот-вот забежать проститься. Он поспешно
спрятал в чемодан вино и фрукты, бросил пальто и шапку на диван
за круглым столом и тотчас услыхал скорый стук в дверь. Не
успел отворить, как она вошла и обняла его, вся холодная и
нежно-душистая, в беличьей шубке, в беличьей шапочке, во всей
свежести своих шестнадцати лет, мороза, раскрасневшегося личика
и ярких зеленых глаз.
-- Едешь?
-- Еду, Надюша...
Она вздохнула и упала в кресло, расстегивая шубку.
-- Знаешь, я, слава Богу, ночью заболела... Ах, как бы я
хотела проводить тебя на вокзал! Почему ты мне не позволяешь?
-- Надюша, ты же сама знаешь, что это невозможно, меня
будут провожать совсем незнакомые тебе люди, ты будешь
чувствовать себя лишней, одинокой...
-- А за то, чтобы поехать с тобой, я бы, кажется, жизнь
отдала!
-- А я? Но ты же знаешь, что это невозможно...
Он тесно сел к ней в кресло, целуя ее в теплую шейку, и
почувствовал на своей щеке ее слезы.
-- Надюша, что же это?
Она подняла лицо и с усилием улыбнулась:
-- Нет, нет, я не буду... Я не хочу по-женски стеснять
тебя, ты поэт, тебе необходима свобода.
-- Ты у меня умница, -- сказал он, умиляясь ее
серьезностью и ее детским профилем -- чистотой, нежностью и
горячим румянцем щеки, треугольным разрезом полураскрытых губ,
вопрошающей невинностью поднятой ресницы в слезах. -- Ты у меня
не такая, как другие женщины, ты сама поэтесса.
Она топнула в пол:
-- Не смей мне говорить о других женщинах!
И с умирающими глазами зашептала ему в ухо, лаская мехом и
дыханием:
-- На минутку... Нынче еще можно...


Подъезд Брестского вокзала светил в синей тьме морозной
ночи. Войдя в гулкий вокзал вслед за торопящимся носильщиком,
он тотчас увидал Ли: тонкая, длинная, в прямой
черно-маслянистой каракулевой шубке и черном бархатном большом
берете, из-под которого длинными завитками висели вдоль щек
черные букли, держа руки в большой каракулевой муфте, она зло
смотрела на него своими страшными в своем великолепии черными
глазами.
-- Все-таки уезжаешь, негодяй, -- безразлично сказала она,
беря его под руку и спеша вместе с ним своими высокими серыми
ботиками вслед за носильщиком. -- Погоди, пожалеешь, другой
такой не наживешь, останешься со своей дурочкой поэтессой.
-- Эта дурочка еще совсем ребенок, Ли, -- как тебе не грех
думать Бог знает что.
-- Молчи. Я-то не дурочка. И если правда есть это Бог
знает что, я тебя серной кислотой оболью.
Из-под готового поезда, сверху освещенного матовыми
электрическими шарами, валил горячо шипящий серый пар, пахнущий
каучуком. Международный вагон выделялся своей желтоватой
деревянной обшивкой. Внутри, в его узком коридоре под красным
ковром, в пестром блеске стен, обитых тисненой кожей, и
толстых, зернистых дверных стекол, была уже заграница.
Проводник-поляк в форменной коричневой куртке отворил дверь в
маленькое купе, очень жаркое, с тугой, уже готовой постелью,
мягко освещенное настольной лампочкой под шелковым красным
абажуром.
-- Какой ты счастливый! -- сказала Ли. -- Тут у тебя даже
собственный нужник есть. А рядом кто? Может, какая-нибудь
стерва-спутница?
И она подергала дверь в соседнее купе:
-- Нет, тут заперто. Ну, счастлив твой Бог! Целуй меня
скорей, сейчас будет третий звонок...
Она вынула из муфты руку, голубовато-бледную,
изысканно-худую, с длинными, острыми ногтями, и, извиваясь,
порывисто обняла его, неумеренно сверкая глазами, целуя и кусая
то в губы, то в щеки и шепча:
-- Я тебя обожаю, обожаю, негодяй!

За черным окном огненной ведьмой неслись назад крупные
оранжевые искры, мелькали освещаемые поездом белые снежные
скаты и черные чащи соснового леса, таинственные и угрюмые в
своей неподвижности, в загадочности своей зимней ночной жизни.
Он закрыл под столиком раскаленную топку, опустил на холодное
стекло плотную штору и постучал в дверь возле умывальника,
соединявшую его и соседнее купе. Дверь оттуда отворилась, и,
смеясь, вошла Генрих, очень высокая, в сером платье, с
греческой прической рыже-лимонных волос, с тонкими, как у
англичанки, чертами лица, с живыми янтарно-коричневыми глазами.
-- Ну что, напрощался? Я все слышала. Мне больше всего
понравилось, как она ломилась ко мне и обложила меня стервой.
-- Начинаешь ревновать, Генрих?
-- Не начинаю, а продолжаю. Не будь она так опасна, я
давно бы потребовала ее полной отставки.
-- Вот в том-то и дело, что опасна, попробуй-ка сразу
отставить такую! А потом, ведь переношу же я твоего австрийца и
то, что послезавтра ты будешь ночевать с ним.
-- Нет, ночевать я с ним не буду. Ты отлично знаешь, что я
еду прежде всего затем, чтобы развязаться с ним.
-- Могла бы сделать это письменно. И отлично могла бы
ехать прямо со мной.
Она вздохнула и села, поправляя блестящими пальцами
волосы, мягко касаясь их, положив нога на ногу в серых замшевых
туфлях с серебряными пряжками:
-- Нет, мой друг, я хочу расстаться с ним так, чтобы иметь
возможность продолжать работать у него. Он человек расчетливый
и пойдет на мирный разрыв. Кого он найдет, кто бы мог, как я,
снабжать его журнал всеми театральными, литературными,
художественными скандалами Москвы и Петербурга? Кто будет
переводить и устраивать его гениальные новеллы? Нынче
пятнадцатое. Ты, значит, будешь в Ницце восемнадцатого, а я не
позднее двадцатого, двадцать первого. И довольно об этом, мы
ведь с тобой прежде всего добрые друзья и товарищи.
-- Товарищи... -- сказал он, радостно глядя на ее тонкое
лицо в алых прозрачных пятнах на щеках. -- Конечно, лучшего
товарища, чем ты, Генрих, у меня никогда не будет. Только с
тобой одной мне всегда легко, свободно, можно говорить обо всем
действительно как с другом, но, знаешь, какая беда? Я все
больше влюбляюсь в тебя.
-- А где ты был вчера вечером?
-- Вечером? Дома.
-- А с кем? Ну да Бог с тобой. А ночью тебя видели в
"Стрельне", ты был в какой-то большой компании в отдельном
кабинете, с цыганами. Вот это уже дурной тон -- Степы, Груши,
их роковые очи...
-- А венские пропойцы, вроде Пшибышевского?
-- Они, мой друг, случайность и совсем не по моей части.
Она правда так хороша, как говорят, эта Маша?
-- Цыганщина тоже не по моей части, Генрих. А Маша...
-- Ну, ну, опиши мне ее.
-- Нет, вы положительно становитесь ревнивы, Елена
Генриховна. Что ж тут описывать, не видала ты, что ли, цыганок?
Очень худа и даже не хороша -- плоские дегтярные волосы,
довольно грубое кофейное лицо, бессмысленные синеватые белки,
лошадиные ключицы в каком-то желтом крупном ожерелье, плоский
живот... это-то, впрочем, очень хорошо вместе с длинным
шелковым платьем цвета золотистой луковой шелухи. И знаешь --
как подберет на руки шаль из тяжелого старого шелка и пойдет
под бубны мелькать из-под подола маленькими башмачками, мотая
длинными серебряными серьгами, -- просто несчастье! Но идем
обедать.
Она встала, легонько усмехнувшись:
-- Идем. Ты неисправим, друг мой. Но будем довольны тем,
что Бог дает. Смотри, как у нас хорошо. Две чудесных комнатки!
-- И одна совсем лишняя...
Она накинула на волосы вязаный оренбургский платок, он
надел дорожную каскетку, и они, качаясь, пошли по бесконечным
туннелям вагонов, переходя железные лязгающие мостики в
холодных, сквозящих и сыплющих снежной пылью гармониках между
вагонами.
Он вернулся один, -- сидел в ресторане, курил, -- она ушла
вперед. Когда вернулся, почувствовал в теплом купе счастье
совсем семейной ночи. Она откинула на постели угол одеяла и
простыни, вынула его ночное белье, поставила на столик вино,
положила плетенную из дранок коробку с грушами и стояла, держа
шпильки в губах, подняв голые руки к волосам и выставив полные
груди, перед зеркалом над умывальником, уже в одной рубашке и
на босу ногу в ночных туфлях, отороченных песцом. Талия у нее
была тонкая, бедра полновесные, щиколки легкие, точеные. Он
долго целовал ее стоя, потом они сели на постель и стали пить
рейнское вино, опять целуясь холодными от вина губами.
-- А Ли? -- сказала она. -- А Маша?
Ночью, лежа с ней рядом в темноте, он говорил с шутливой
грустью:
-- Ax, Генрих, как люблю я вот такие вагонные ночи, эту
темноту в мотающемся вагоне, мелькающие за шторой огни станции
-- и вас, вас, "жены человеческие, сеть прельщения человеком"!
Эта "сеть" нечто поистине неизъяснимое, Божественное и
дьявольское, и когда я пишу об этом, пытаюсь выразить его, меня
упрекают в бесстыдстве, в низких побуждениях... Подлые души!
Хорошо сказано в одной старинной книге: "Сочинитель имеет такое
же полное право быть смелым в своих словесных изображениях
любви и лиц ее, каковое во все времена предоставлено было в
этом случае живописцам и ваятелям: только подлые души видят
подлое даже в прекрасном или ужасном".

Горячий Секс и нежная Любовь
Однажды познакомились, скучая.
И вечером в божественный клубок
Они сплелись свободно и случайно.

Ах, этот Секс, он был немного груб,
Нетерпелив и чуточку развратен.
Он языком касался тайных губ,
Когда Любовь присела на кровати.

Она пустилась танцевать в ночи.
Сначала в удивительных нарядах,
Потом кружилась голая почти,
Едва касаясь, пролетая рядом.

Хотелось Сексу нежности, любви.
Любви хотелось секса и оргазма.
До этого желания свои
Им не случалось исполнять ни разу.

И, оказавшись, вдруг наедине
Любовь легко, без всякого стесненья
Раскинувшись, лежала на спине,
Потом открыто встала на колени.

И Секс любил так бережно ее,
Так звонко, глубоко, неутомимо…
Упало на пол светлое белье,
Огонь свечи качал пространство мира.

А мы с тобой под окнами, тогда,
Ловили звуки, отраженья, тени.
Ткань платья твоего была тонка,
Я гладил твои руки и колени.

Потом они позвали нас к себе
И были необычны ощущенья –
Купались вместе в лунном серебре
И задували свечи от смущенья…

… Проснулись в доме только мы вдвоем
Любовь и Секс исчезли утром вовсе.
C тех пор мы каждый день их в гости ждем...
И каждый день они приходят в гости!

Знаешь, не проходит удивленье!
В полусне коснусь тебя рукой...
Самое приятное мгновенье -
Просыпаясь, знать, что ты со мной!

Спать вдвоем - прекрасная идея.
Два дыханья, слившихся в одно.
Пусть одни и те же сновиденья
Мы с тобой увидим как в кино.

И сумеем снова повстречаться!
Ты мне улыбаешься во сне...
Может, это называют счастьем?
Вот проснешься
И ответишь мне:)))

Тогда Соломон произносит голосом, ласкающим ухо:
- Девушка, покажи мне лицо твое, дай еще услышать твой голос.
Она быстро выпрямляется и оборачивается лицом к царю. Сильный ветер
срывается в эту секунду и треплет на ней легкое платье и вдруг плотно
облепляет его вокруг ее тела и между ног. И царь на мгновенье, пока она не
становится спиной к ветру, видит всю ее под одеждой, как нагую, высокую и
стройную, в сильном расцвете тринадцати лет; видит ее маленькие, круглые,
крепкие груди и возвышения сосцов, от которых материя лучами расходится
врозь, и круглый, как чаша, девический живот, и глубокую линию, которая
разделяет ее ноги снизу доверху и там расходится надвое, к выпуклым бедрам.
- Потому что голос твой сладок и лицо твое приятно! - говорит Соломон.
Она подходит ближе и смотрит на царя с трепетом и с восхищением.
Невыразимо прекрасно ее смуглое и яркое лицо. Тяжелые, густые темно-рыжие
волосы, в которые она воткнула два цветка алого мака, упругими бесчисленными
кудрями покрывают ее плечи, и разбегаются но спине, и пламенеют, пронзенные
лучами солнца, как золотой пурпур. Самодельное ожерелье из каких-то красных
сухих ягод трогательно и невинно обвивает в два раза ее темную, высокую,
тонкую шею.
- Я не заметила тебя! - говорит она нежно, и голос ее звучит, как
пение флейты. - Откуда ты пришел?
- Ты так хорошо пела, девушка!
Она стыдливо опускает глаза и сама краснеет, но под ее длинными
ресницами и в углах губ дрожит тайная улыбка.
- Ты пела о своем милом. Он легок, как серна, как молодой горный
олень. Ведь он очень красив, твой милый, девушка, не правда ли?
Она смеется так звонко и музыкально, точно серебряный град падает на
золотое блюдо.
- У меня нет милого. Это только песня. У меня еще не было милого...
Они молчат с минуту и глубоко, без улыбки смотрят друг на друга...
Птицы громко перекликаются среди деревьев. Грудь девушки часто колеблется
под ветхим полотном.
- Я не верю тебе, красавица. Ты так прекрасна...
- Ты смеешься надо мною. Посмотри, какая я черная...
Она поднимает кверху маленькие темные руки, и широкие рукава легко
скользят вниз, к плечам, обнажая ее локти, у которых такой тонкий и круглый
девический рисунок.
И она говорит жалобно:
- Братья мои рассердились на меня и поставили меня стеречь
виноградник, и вот - погляди, как опалило меня солнце!
- О нет, солнце сделало тебя еще красивее, прекраснейшая из женщин!
Вот ты засмеялась, и зубы твои - как белые двойни-ягнята, вышедшие из
купальни, и ни на одном из них нет порока. Щеки твои - точно половинки
граната под кудрями твоими. Губы твои алы - наслаждение смотреть на них. А
волосы твои... Знаешь, на что похожи твои волосы? Видала ли ты, как с
Галаада вечером спускается овечье стадо? Оно покрывает всю гору, с вершины
до подножья, и от света зари и от пыли кажется таким же красным и таким же
волнистым, как твои кудри. Глаза твои глубоки, как два озера Есевонских у
ворот Батраббима. О, как ты красива! Шея твоя пряма и стройна, как башня
Давидова!..
- Как башня Давидова! - повторяет она в упоении.
- Да, да, прекраснейшая из женщин. Тысяча щитов висит на башне Давида,
и все это щиты побежденных военачальников. Вот и мой щит вешаю я на твою
башню...
- О, говори, говори еще...
- А когда ты обернулась назад, на мой зов, и подул ветер, то я увидел
под одеждой оба сосца твои и подумал: вот две маленькие серны, которые
пасутся между лилиями. Стан твой был похож на пальму и груди твои на грозди
виноградные.
Девушка слабо вскрикивает, закрывает лицо ладонями, а грудь локтями, и
так краснеет, что даже уши и шея становятся у нее пурпуровыми.
- И бедра твои я увидел. Они стройны, как драгоценная ваза - изделие
искусного художника. Отними же твои руки, девушка. Покажи мне лицо твое.
Она покорно опускает руки вниз. Густое золотое сияние льется из глаз
Соломона, и очаровывает ее, и кружит ей голову, и сладкой, теплой дрожью
струится по коже ее тела.
- Скажи мне, кто ты? - говорит она медленно, с недоумением. - Я
никогда не видела подобного тебе.
- Я пастух, моя красавица. Я пасу чудесные стада белых ягнят на горах,
где зеленая трава пестреет нарциссами. Не придешь ли ты ко мне, на мое
пастбище?
Но она тихо качает головою:
- Неужели ты думаешь, что я поверю этому? Лицо твое не огрубело от
ветра и не обожжено солнцем, и руки твои белы. На тебе дорогой хитон, и одна
застежка на нем стоит годовой платы, которую братья мои вносят за наш
виноградник Адоннраму, царскому сборщику. Ты пришел оттуда, из-за степы...
Ты, верно, один из людей, близких к царю? Мне кажется, что я видела тебя
однажды в день великого празднества, мне даже помнится - я бежала за твоей
колесницей.
- Ты угадала, девушка. От тебя трудно скрыться. И правда, зачем тебе
быть скиталицей около стад пастушеских? Да, я один из царской свиты, я
главный повар царя. И ты видела меня, когда я ехал в колеснице Аминодавовой
в день праздника Пасхи. Но зачем ты стоишь далеко от меня? Подойди ближе,
сестра моя! Сядь вот здесь на камне стены и расскажи мне что-нибудь о себе.
Скажп мне твое имя?
- Суламифь, - говорит она.
- За что же, Суламифь, рассердились на тебя твои братья?
- Мне стыдно говорить об этом. Они выручили деньги от продажи вина и
послали меня в город купить хлеба и козьего сыра. А я...
- А ты потеряла деньги?
- Нет, хуже...
Она низко склоняет голову и шепчет:
- Кроме хлеба и сыра, я купила еще немножко, совсем немножко, розового
масла у египтян в старом городе.
- И ты скрыла это от братьев?
- Да...
И она произносит еле слышно:
- Розовое масло так хорошо пахнет!
Царь ласково гладит ее маленькую жесткую руку.
- Тебе, верно, скучно одной в винограднике?
- Нет. Я работаю, пою... В полдень мне приносят поесть, а вечером меня
сменяет один из братьев. Иногда я рою корни мандрагоры, похожие на маленьких
человечков... У нас их покупают халдейские купцы. Говорят, они делают из них
сонный напиток... Скажи, правда ли, что ягоды мандрагоры помогают в любви?
- Нет, Суламифь, в любви помогает только любовь. Скажи, у тебя есть
отец или мать?
- Одна мать. Отец умер два года тому назад. Братья - все старше меня -
они от первого брака, а от второго только я и сестра.
- Твоя сестра так же красива, как и ты?
- Она еще мала. Ей только девять лет.
Царь смеется, тихо обнимает Суламифь, привлекает ее к себе и говорит ей
на ухо:
- Девять лет... Значит, у нее еще нет такой груди, как у тебя? Такой
гордой, такой горячей груди!
Она молчит, горя от стыда и счастья. Глаза ее светятся и меркнут, они
туманятся блаженной улыбкой. Царь слышит в своей руке бурное биение ее
сердца.
- Теплота твоей одежды благоухает лучше, чем мирра, лучше, чем нард, -
говорит он, жарко касаясь губами ее уха.- И когда ты дышишь, я слышу запах
от ноздрей твоих, как от яблоков. Сестра моя, возлюбленная моя, ты пленила
сердце мое одним взглядом твоих очей, одним ожерельем на твоей шее.
- О, не гляди на меня! - просит Суламифь. - Глаза твои волнуют меня.
Но она сама изгибает назад спину и кладет голову на грудь Соломона.
Губы ее рдеют над блестящими зубами, веки дрожат от мучительного желания.
Соломон приникает жадно устами к ее зовущему рту. Он чувствует пламень ее
губ, и скользкость ее зубов, и сладкую влажность ее языка и весь горит таким
нестерпимым желанием, какого он еще никогда не знал в жизни. Так проходит
минута и две.
- Что ты делаешь со мною! - слабо говорит Суламифь, закрывая глаза. -
Что ты делаешь со мной!
Но Соломон страстно шепчет около самого ее рта:
- Сотовый мед каплет из уст твоих, невеста, мед и молоко под языком
твоим... О, иди скорее ко мне. Здесь за стеной темно и прохладно. Никто не
увидит нас. Здесь мягкая зелень под кедрами.
- Нет, нет, оставь меня. Я не хочу, не могу.
- Суламифь... ты хочешь, ты хочешь... Сестра моя, возлюбленная моя,
иди ко мне!
Чьи-то шаги раздаются внизу по дороге, у степы царского виноградника,
но Соломон удерживает за руку испуганную девушку.
- Скажи мне скорее, где ты живешь? Сегодня ночью я приду к тебе, -
говорит он быстро.
- Нет, нет, нет... Я не скажу тебе это. Пусти меня. Я не скажу тебе.
- Я не пущу тебя, Суламифь, пока ты не скажешь... Я хочу тебя!
- Хорошо, я скажу... Но сначала обещай мне не приходить этой ночью...
Также не приходи и в следующую ночь... и в следующую за той... Царь мой!
Заклинаю тебя сернами и полевыми ланями, не тревожь свою возлюбленную, пока
она не захочет!
- Да, я обещаю тебе это... Где же твой дом, Суламифь?
- Если по пути в город ты перейдешь через Кедров но мосту выше
Силоама, ты увидишь наш дом около источника. Там нет других домов.
- А где же там твое окно, Суламифь?
- Зачем тебе это знать, милый? О, не гляди же на меня так. Взгляд твой
околдовывает меня... Не целуй меня... Не целуй меня... Милый! Целуй меня
еще...
- Где же твое окно, единственная моя?
- Окно на южной стороне. Ах, я не должна тебе этого говорить...
Маленькое, высокое окно с решеткой.
- И решетка отворяется изнутри?
- Нет, это глухое окно. Но за углом есть дверь. Она прямо ведет в
комнату, где я сплю с сестрою. Но ведь ты обещал мне!.. Сестра моя спит
чутко. О, как ты прекрасен, мой возлюбленный. Ты ведь обещал, не правда ли?
Соломон тихо гладит ее волосы и щеки.
- Я приду к тебе этой ночью, - говорит он настойчиво. - В полночь
приду. Это так будет, так будет. Я хочу этого.
- Милый!
- Нет. Ты будешь ждать меня. Только не бойся и верь мне. Я не причиню
тебе горя. Я дам тебе такую радость, рядом с которой все на земле ничтожно.
Теперь прощай. Я слышу, что за мной идут.
- Прощай, возлюбленный мой... О нет, не уходи еще. Скажи мне твое имя,
я не знаю его.
Он на мгновение, точно нерешительно, опускает ресницы, по тотчас же
поднимает их.
- У меня одно имя с царем. Меня зовут Соломон. Прощай. Я люблю тебя...




....Бассейн был у царя во дворце, восьмиугольный, прохладный бассейн из
белого мрамора. Темно-зеленые малахитовые ступени спускались к его дну.
Облицовка из египетской яшмы, снежно-белой с розовыми, чуть заметными
прожилками, служила ему рамою. Лучшее черное дерево пошло на отделку стен.
Четыре львиные головы из розового сардоникса извергали тонкими струями воду
в бассейн. Восемь серебряных отполированных зеркал отличной сидонской
работы, в рост человека, были вделаны в стены между легкими белыми
колоннами.
Перед тем как войти Суламифи в бассейн, молодые прислужницы влили в
него ароматные составы, и вода от них побелела, поголубела и заиграла
переливами молочного опала. С восхищением глядели рабыни, раздевавшие
Суламифь, на ее тело и, когда раздели, подвели ее к зеркалу. Ни одного
недостатка не было в ее прекрасном теле, озолоченном, как смуглый зрелый
плод, золотым пухом нежных волос. Она же, глядя на себя нагую в зеркало,
краснела и думала:
"Все это для тебя, мой царь!"
Она вышла из бассейна свежая, холодная и благоухающая, покрытая
дрожащими каплями воды. Рабыни надели на нее короткую белую тунику из
тончайшего египетского льна и хитон из драгоценного саргонского виссона,
такого блестящего золотого цвета, что одежда казалась сотканной из солнечных
лучей. Они обули ее ноги в красные сандалии из кожи молодого козленка, они
осушили ее темно-огненные кудри, и перевили их нитями крупного черного
жемчуга, и украсили ее руки звенящими запястьями.
В таком наряде предстала она пред Соломоном, и царь воскликнул
радостно:
- Кто это, блистающая, как заря, прекрасная, как луна, светлая, как
солнце? О Суламифь, красота твоя грознее, чем полки с распущенными
знаменами! Семьсот жен я знал, и триста наложниц, и девиц без числл. но
единственная - ты, прекрасная моя! Увидят тебя царицы и превознесут, и
поклонятся тебе наложницы, и восхвалят тебя все женщины на земле. О
Суламифь, тот день, когда ты сделаешься моей женой и царицей, будет самым
счастливым для моего сердца.
Она же подошла к резной масличной двери и, прижавшись к ней щекою,
сказала:
- Я хочу быть только твоею рабою, Соломон. Вот я приложила ухо мое к
дверному косяку. И прошу тебя: по закону Моисееву, пригвозди мне ухо в
свидетельство моего добровольного рабства пред тобою.
Тогда Соломон приказал принести из своей сокровищницы драгоценные
подвески из глубоко-красных карбункулов, обделанных в виде удлиненных груш.
Он сам продел их в уши Суламифи и сказал:
- Возлюбленная моя принадлежит мне, а я ей.
И, взяв Суламифь за руку, повел ее царь в залу пиршества, где уже
дожидались его друзья и приближенные.


VIII

Семь дней прошло с того утра, когда вступила Суламифь в царский дворец.
Семь дней она и царь наслаждались любовью и не могли насытиться ею.
Соломон любил украшать свою возлюбленную драгоценностями. "Как стройны
твои маленькие ноги в сандалиях!" - восклицал он с восторгом, и становясь
перед нею на колени, целовал поочередно пальцы на ее ногах, и нанизывал на
них кольца с такими прекрасными и редкими камнями, каких не было даже на
эфоде первосвященника. Суламифь заслушивалась его, когда он рассказывал ей о
внутренней природе камней, о их волшебных свойствах и таинственных
значениях.
- Вот анфракс, священный камень земли Офир, - говорил царь. - Он горяч
и влажен. Погляди, он красен, как кровь, как вечерняя заря, как
распустившийся цвет граната, как густое вино из виноградников энгедских, как
твои губы, моя Суламифь, как твои губы утром, после ночи любви. Это камень
любви, гнева и крови. На руке человека, томящегося в лихорадке или
опьяненного желанием, он становится теплее и горит красным пламенем. Надень
его на руки, моя возлюбленная, и ты увидишь, как он загорится. Если его
растолочь в порошок и принимать с водой, он дает румянец лицу, успокаивает
желудок и веселит душу. Носящий его приобретает власть над людьми. Он
врачует сердце, мозг и память. Но при детях не следует его носить, потому
что он будит вокруг себя любовные страсти.
Вот прозрачный камень цвета медной яри. В стране эфиопов, где он
добывается, его называют Мгнадис-Фза. Мне подарил его отец моей жены, царицы
Астис, египетский фараон Суссаким, которому этот камень достался от пленного
царя. Ты видишь - он некрасив, но цена его неисчислима, потому что только
четыре человека на земле владеют камнем Мгнадис-Фза. Он обладает
необыкновенным качеством притягивать к себе серебро, точно жадный и
сребролюбивый человек. Я тебе его дарю, моя возлюбленная, потому что ты
бескорыстна.
Посмотри, Суламифь, на эти сапфиры. Одни из них похожи цветом на
васильки в пшенице, другие на осеннее небо, иные на море в ясную погоду. Это
камень девственности - холодный и чистый. Во время далеких и тяжелых
путешествий его кладут в рот для утоления жажды. Он также излечивает проказу
и всякие злые наросты. Он дает ясность мыслям. Жрецы Юпитера в Риме носят
его на указательном пальце.
Царь всех камней - камень Шамир. Греки называют его Адамас, что
значит - неодолимый. Он крепче всех веществ на свете и остается невредимым в
самом сильном огне. Это свет солнца, сгустившийся в земле и охлажденный
временем. Полюбуйся, Суламифь, он играет всеми цветами, но сам остается
прозрачным, точно капля воды. Он сияет в темноте ночи, но даже днем теряет
свой свет на руке убийцы. Шамир привязывают к руке женщины, которая мучится
тяжелыми родами, и его также надевают воины на левую руку, отправляясь в
бой. Тот, кто носит Шамир, - угоден царям и не боится злых духов. Шамир
сгоняет пестрый цвет с лица, очищает дыхание, дает спокойный сон лунатикам и
отпотевает от близкого соседства с ядом. Камни Шамир бывают мужские и
женские; зарытые глубоко в землю, они способны размножаться.
Лунный камень, бледный и кроткий, как сияние луны, - это камень магов
халдейских и вавилонских. Перед прорицаниями они кладут его под язык, и он
сообщает им дар видеть будущее. Он имеет странную связь с луною, потому что
в новолуние холодеет и сияет ярче. Он благоприятен для женщины в тот год,
когда она из ребенка становится девушкой.
Это кольцо с смарагдом ты носи постоянно, возлюбленная, потому что
смарагд - любимый камень Соломона, царя израильского. Он зелен, чист, весел
и нежен, как трава весенняя, и когда смотришь на него долго, то светлеет
сердце; если поглядеть на него с утра, то весь день будет для тебя легким. У
тебя над ночным ложем я повешу смарагд, прекрасная моя: пусть он отгоняет от
тебя дурные сны, утешает биение сердца и отводит черные мысли. Кто носит
смарагд, к тому не приближаются змеи и скорпионы; если же держать смарагд
перед глазами змеи, то польется из них вода и будет литься до тех пор, пока
она не ослепнет. Толченый смарагд дают отравленному ядом человеку вместе с
горячим верблюжьим молоком, чтобы вышел яд испариной; смешанный с розовым
маслом, смарагд врачует укусы ядовитых гадов, а растертый с шафраном и
приложенный к больным глазам, исцеляет куриную слепоту. Помогает он еще от
кровавого поноса и при черном кашле, который не излечим никакими средствами
человеческими.
Дарил также царь своей возлюбленной ливийские аметисты, похожие цветом
на ранние фиалки, распускающиеся в лесах у подножия Ливийских гор, -
аметисты, обладавшие чудесной способностью обуздывать ветер, смягчать злобу,
предохранять от опьянения и помогать при ловле диких зверей; персепольскую
бирюзу, которая приносит счастье в любви, прекращает ссору супругов, отводит
царский гнев и благоприятствует при укрощении и продаже лошадей; и кошачий
глаз - оберегающий имущество, разум и здоровье своего владельца; и бледный,
сине-зеленый, как морская вода у берега, вериллий - средство от бельма и
проказы, добрый спутник странников; и разноцветный агат - носящий его не
боится козней врагов и избегает опасности быть раздавленным во время
землетрясения; и нефрит, почечный камень, отстраняющий удары молнии; и
яблочно-зеленый, мутно-прозрачный онихий - сторож хозяина от огня и
сумасшествия; и яспис, заставляющий дрожать зверей; и черный ласточкин
камень, дающий красноречие; и уважаемый беременными женщинами орлиный
камень, который орлы кладут в свои гнезда, когда приходит пора вылупляться
их птенцам; и заберзат из Офира, сияющий, как маленькие солнца; и
желто-золотистый хрисолит - друг торговцев и воров; и сардоникс, любимый
царями и царицами; и малиновый лигирий: его находят, как известно, в желудке
рыси, зрение которой так остро, что она видит сквозь стены, - поэтому и
носящие лигирий отличаются зоркостью глаз, -
кроме того, он останавливает кровотечение из носу и заживляет всякие
раны, исключая ран, нанесенных камнем и железом.
Надевал царь на шею Суламифи многоценные ожерелья из жемчуга, который
ловили его подданные в Персидском море, и жемчуг от теплоты ее тела
приобретал живой блеск и нежный цвет. И кораллы становились краснее на ее
смуглой груди, и оживала бирюза на ее пальцах, и издавали в ее руках
трескучие искры те желтые янтарные безделушки, которые привозили в дар царю
Соломону с берегов далеких северных морей отважные корабельщики царя Хирама
Тирского.
Златоцветом и лилиями покрывала Суламифь свое ложе, приготовляя его к
ночи, и, покоясь на ее груди, говорил царь в веселии сердца:
- Ты похожа на царскую ладью в стране Офир, о моя возлюбленная, на
золотую легкую ладью, которая плывет, качаясь, по священной реке, среди
белых ароматных цветов.
Так посетила царя Соломона - величайшего из царей и мудрейшего из
мудрецов - его первая и последняя любовь.
Много веков прошло с той поры. Были царства и цари, и от них не
осталось следа, как от ветра, пробежавшего над пустыней. Были длинные
беспощадные войны, после которых имена полководцев сияли в веках, точно
кровавые звезды, но время стерло даже самую память о них.
Любовь же бедной девушки из виноградника и великого царя никогда не
пройдет и не забудется, потому что крепка, как смерть, любовь, потому что
каждая женщина, которая любит, - царица, потому что любовь прекрасна!

Nitan писал(а): злобный вирт писал(а):Э. Хемингуэй "Праздники и будни Хуана Коррадо" Да?


Мне очень нравится в этом отношении Маркес. Ещё почему-то сразу вспомнились "Темные аллеи" Бунина.

Фаер писал(а):Миллер- но это уже скорее жесткая эротика

Nitan писал(а):Большая просьба ко всем - это должно быть:
Высокохудожественно. Возбуждающе. Эротично.